Голос крови - Том Вулф

– Говоришь, он бы упал и расшибся. Но это из-за тебя он чуть не сорвался. Ты так спешил его во что бы то ни стало арестовать!

– О господи, пап! Я его не арестовывал! Мы не арестуем иммиг…

– Все видели, что арестовал, Нестор! Каждый знает, это был Камачо, кто арестовал. Мы собственными глазами видели, как ты это делал!

Оказывается, и отец, и мать, и дед с бабкой смотрели репортаж по американскому телевидению с отключенным звуком, а слушали по WDNR, испаноязычной радиостанции, которая любит бушевать праведным гневом по поводу нечестивых американос. Что ни скажет Нестор, отец и не подумает угомониться. «Я, Камило Камачо» вскидывает руки, будто говоря: «Безнадежно, безнадежно», и, повернувшись, идет прочь.

Мать не двигается с места. Убедившись, что «Я, Камило» ушел в другую комнату, она обнимает Нестора и говорит:

– Наплевать, что ты там натворил. Ты жив и дома. Это самое главное.

«Наплевать, что ты натворил». Подразумеваемый обвинительный приговор так пришиб Нестора, что он не отвечает матери ни слова. Не может выдавить из себя даже лицемерного «спасибо, мами».

В свою комнатушку он вползает без сил. Все тело ноет: плечи, тазобедренные суставы, портняжные мышцы на внутренней стороне бедра и ладони, до сих пор кровоточащие. Ладони! Суставы, костяшки – острая боль, едва попытаешься просто сжать кулак. Снять туфли, брюки, рубашку, лечь на кровать – пытка…:::::: Спать, боже милосердный! Выруби меня… только этого прошу… унеси меня из esta casita… в объятия Песочного человека… Избавь от мыслей… дай наркоз…::::::

Морфей, однако, подводит Нестора. Едва задремав, он резко просыпается с колотящимся сердцем… задремлет – и резко проснется… задремлет и резко проснулся!.. Всю ночь – провалы и подскоки… пока он не вскакивает в шесть ноль-ноль окончательно. Чувствуя себя как выжатый лимон. Болит все, и болит, как никогда в жизни. Сгибать ноги в бедрах и в коленях так мучительно, что Нестор даже засомневался, что сможет стоять и ходить. Но он должен. Ему нужно смыться отсюда!.. Поехать куда-нибудь и убить время… до четырех дня, когда начнется дежурство. Он спускает ноги с кровати и осторожно садится… с минуту сидит бессильно…:::::: Нет, мне плохо… Я не могу подняться. Тогда что ты намерен делать, околачиваться здесь, дожидаться новых тычков?:::::: Усилием воли он заставляет себя – сущая пытка! – подняться. Опасливо, крадучись, идет на цыпочках в гостиную и, остановившись возле одного из двух во всем домишке Камачо окон на улицу, глядит на женщин. И выше и ниже по улице они уже вышли, хотя и суббота, поливать бетонные площадки перед домами.

Мужчины в Хайалии поливочный шланг и в руки не берут. Это женская работа. Первое, что делает мать Нестора, поднявшись с постели поутру, – поливает из шланга каменнотвердую «лужайку» у дома размером двадцать на пятьдесят футов. Жаль, что бетон от полива не растет. А то бы их парадный двор был уже этажей в пятьдесят высотой.

Сколько Нестор себя помнил, в Хайалии всегда царила одна картина: тысячи кварталов, неотличимых друг от друга, бесконечные ряды касит с зацементированными двориками… а деревьев нет… торчат машины, исписанные рекламой… а деревьев нет… катера, кричащие о Престижном досуге… а деревьев нет. Нестор слыхал, что в былые времена само название «Хайалиа» по всей стране означало первым делом Хайалиа-парк, самый шикарный и великосветский ипподром Америки, расположенный в райском месте – рукотворном парке площадью в двести пятьдесят акров, пышном и тенистом, где обитала стая розовых фламинго… Теперь заброшенный, загороженный и ненужный, огромное трухлявое воспоминание о тех славных деньках, когда в Майами заправляли англос. А в нынешней Хайалии тараканоистребительный фургон с твоим именем на боку, припаркованный у каситы, превращает тебя в большого человека. Нестор за это восхищался отцом. Каждый вечер тот приходил домой в одежде, провонявшей карбофосом. Но Нестору это казалось признаком преуспеяния. И вот отец набросился на него в самый момент, когда так нужна его поддержка!

Черт! Доходит половина седьмого, а он все торчит в комнате, невесть куда убегая мыслями… Скоро все повскакивают… Камило-каудильо, его вечно встревоженная, свежующая собственные руки Лурдес, и Йея с Йейо – боже, Йея!

У него совсем вылетело из головы! Сегодня ее день рождения! Нечего и думать улизнуть с дня рождения Йеи. В этот день обязательно жарят целую свинью… чтобы хватило накормить сотню душ… всех родственников… которым только здесь, в Хайалии, несть числа… и всех соседей из всех этих мокрых бетонных двориков. И родители, и бабка с дедом, да и сам Нестор так хорошо знают соседей, что зовут их всех Tia и Tio, будто это и впрямь их тети и дяди. Если Нестор удерет с праздника, ему не простят никогда. День рождения Бабули – важнейшее событие в царстве Камачо… практически священный ритуал… и он тем священнее, чем старше она становится.

В Хайалии сплошь и рядом под одной крышей с немолодыми супругами живут и старики-родители. Пока брат не женился и сестра не вышла замуж, дом Камачо можно было спутать с общежитием YMCA. Одна ванная на семерых и на три поколения. Вот уж где люди друг друга бесили…

Эх, Магдалена! Если бы только она сейчас была рядом! Нестор обнял бы ее… при всех… немедля… а она шутила бы про цементные дворы и про всех затюканных хайалийских жен. Вот собрались бы да стали поливать хотя бы одно дерево! Так бы она сказала сейчас. Она бы сказала, что во всей Хайалии точно не найдется и полудюжины деревьев. Хайалиа возникла на месте пыльной прерии, а теперь тут прерия бетонная. Так бы она примерно сказала, если бы только оказалась сейчас с ним… Нестор буквально чувствует, как она льнет к нему телом. Она такая красавица – и такая умница! У нее такой… особый… взгляд на мир. Как же повезло Нестору! У него подружка красивее, умнее и веселее чем… чем… чем телезвезда. Он вспоминает, как они прижимались друг к другу в постели::::::О, моя Манена:::::: Но их тела не соприкасались уже почти две недели. Когда Нестор не на дежурстве, работает она. Раньше Нестор бы и не подумал, что медсестрам в психиатрии приходится так много и тяжело вкалывать. Этот ее психотерапевт, выходит, важная птица. У него и в клинике, в Джексоновской больнице, пациенты чуть ли не в штабеля складываются, да еще в частный кабинет к нему идут целый день, а Манене приходится их обихаживать и там, и там. Нестор и не догадывался раньше, что так много народу лежит в больницах по психиатрическим делам. Да, но этот врач такой знаменитый, он нарасхват, объясняла Манена. Вот она и работает от зари до зари. В последнее время так много, что Нестор ее вообще не видит. Когда у него заканчивается дежурство, на дворе полночь, Магдалена уже спит, и Нестор не смеет звонить. Ведь ей, она говорила, вставать в семь часов, сначала ехать в больницу на «первичный прием», потом весь день работать с пациентами в частном кабинете, это до пяти часов, но в четыре у Нестора уже начинается дежурство. И что еще хуже, у них не совпадают выходные! Все это уже невыносимо. Что бы придумать?

Нестор звонил Магдалене вскоре после возвращения с патруля. Она не ответила. Отправил сообщение. Ответа нет… а ведь она должна знать, что произошло. Если верить отцу, все уже знают.