Молитва об Оуэне Мини - Джон Ирвинг

ДЛЯ НАЧАЛА ПРОСТО ВОЗЬМИ КАКОЕ-НИБУДЬ ИЗ ЕГО РЕЗКИХ ВЫСКАЗЫВАНИЙ И ПОСТАВЬ РЯДОМ С НИМ КАКОЕ-НИБУДЬ СУЖДЕНИЕ НА ЛИТЕРАТУРНУЮ ТЕМУ — НУ, ТЫ САМ ЗНАЕШЬ, ЧТО-НИБУДЬ НАСЧЕТ ПИСАТЕЛЬСКОГО РЕМЕСЛА МНЕ, НАПРИМЕР, НРАВИТСЯ ВОТ ЭТО: «ИСТОРИЯ ДОЛЖНА БЫТЬ НАСТОЛЬКО НЕОБЫКНОВЕННОЙ, ЧТОБЫ ЕЕ СТОИЛО РАССКАЗЫВАТЬ. МЫ, РАССКАЗЧИКИ, ВСЕ ПОХОЖИ НА ДРЕВНИХ МОРЕПЛАВАТЕЛЕЙ, И ЛЮБОЙ ИЗ НАС МОЖЕТ ПОЗВОЛИТЬ СЕБЕ ПРЕРВАТЬ ГОСТЕЙ НА СВАДЬБЕ, ТОЛЬКО ЕСЛИ НАМЕРЕН ПОВЕДАТЬ О ЧЕМ-НИБУДЬ БОЛЕЕ НЕОБЫЧНОМ, ЧЕМ ЗАУРЯДНЫЕ СОБЫТИЯ ИЗ ЖИЗНИ НИЧЕМ НЕ ПРИМЕЧАТЕЛЬНЫХ МУЖЧИН И ЖЕНЩИН».

ТЕБЕ ПОНЯТНО? ЭТО ЖЕ ЛЕГКО. ТЫ БЕРЕШЬ ЕГО ВЫСОКИЙ КРИТЕРИЙ ДЛЯ «НЕОБЫКНОВЕННОЙ» ИСТОРИИ И СТАВИШЬ РЯДОМ С ЕГО УБЕЖДЕНИЕМ, ЧТО «ВСЕ ПЕРВОНАЧАЛЬНЫЕ ОЖИДАНИЯ НА ПОВЕРКУ ОБОРАЧИВАЮТСЯ ЧЕМ-ТО СОВСЕМ ИНЫМ» — И ВОТ ТЕБЕ ГОТОВАЯ ДИССЕРТАЦИЯ! СОБСТВЕННО ГОВОРЯ, ЭТО БУДЕТ ЕГО ДИССЕРТАЦИЯ — ТВОЕ ДЕЛО ТОЛЬКО ВСТАВИТЬ ПОБОЛЬШЕ ПРИМЕРОВ. ЛИЧНО Я НАЧАЛ БЫ С ОДНОГО ИЗ САМЫХ ГОРЬКИХ — ДА ЧУТЬ ЛИ НЕ ЛЮБОЕ МЕСТО ИЗ «ДЖУДА НЕЗАМЕТНОГО» ПОДОЙДЕТ. НУ ВОТ ВЗЯТЬ ХОТЯ БЫ ДАЖЕ ТУ СТРАШНУЮ КОРОТЕНЬКУЮ МОЛИТВУ, ПОД КОТОРУЮ, КАК ВСПОМИНАЕТ ДЖУД, ОН ЗАСЫПАЛ В ДЕТСТВЕ:

ДАЙ МНЕ ЖИТЬ ТАК, ЧТОБЫ МОГИЛА

НЕ БОЛЬШЕ, ЧЕМ ПОСТЕЛЬ, СТРАШИЛА

ДАЙ УМЕРЕТЬ…[39]

ЧТО МОЖЕТ БЫТЬ ЛЕГЧЕ?» - писал Оуэн Мини.

Вот так, отрубив мне палец и дав возможность закончить магистратуру, он начал писать за меня и мою магистерскую диссертацию.

В нынешнем августе в Грейвсенде — а я каждый год стараюсь ездить туда в августе — ученики Дэна по летней школе корпели над Еврипидом. Я сказал Дэну, что, по-моему, он сделал странный и жестокий выбор. Для детей примерно того же возраста, что и мои ученицы в школе епископа Строна, провести семь недель, заучивая «Медею» и «Троянок»… Да, это, должно быть, утомительнейшее занятие, к тому же вполне способное отбить у молодежи всякую любовь к театру.

— А что прикажете делать? — ответил Дэн. — У меня в классе двадцать пять человек и из них только шестеро мальчишек!

В самом деле, эти мальчишки выглядели здорово переутомленными, и было от чего. Одному особенно бледному молодому человеку приходилось играть в одной пьесе Креонта, а в другой — Посейдона. Всех девчонок без конца переставляли из Хора коринфских женщин в Хор троянских женщин и обратно, как будто пронзительные голоса коринфских и троянских женщин были взаимозаменяемы. Меня особенно тронула печальная девочка, которую Дэн выбрал на роль Гекубы. Вдобавок к страданиям, что выпали ей по роли, ей приходилось тяжело физически — она не сходила со сцены от начала и до конца «Троянок». Потому-то Дэн позволил ей отдохнуть в «Медее»; он дал ей особенно горестную, но по большей части безмолвную роль в Хоре коринфских женщин, зато в конце пьесы заставил солировать. Девочка явно относилась к его любимым актрисам, и Дэн очень здорово придумал, как можно подчеркнуть последние строки трагедии, которые в оригинале исполняет Хор: он решил, что девочка должна говорить эти слова одна.

— «Многовидны явленья божественных сил, — говорила грустная девочка. — Против чаянья много решают они: не сбывается то, что ты верным считал, и нежданному боги находят пути»[40].

Как это верно. Даже Оуэн Мини не стал бы спорить.

Я иногда завидую Дэну, его умению учить с помощью сцены; ведь театр всему придает яркость и внятность — особенно это важно для молодых, лишенных того жизненного опыта, что помогает нам соотносить литературу с жизнью; да и в обращении с языком молодым тоже недостает искушенности — как его использовать и как воспринимать. Театр, как справедливо утверждает Дэн, делает зримым, осязаемым и опыт и язык — что совершенно необходимо молодежи вроде наших с Дэном учеников. В этом возрасте они, например, плохо чувствуют языковой юмор. Он практически не доходит до них; а может, они просто считают его не более чем старческим снобизмом, нарочитым жонглированием словами, которые сами подбирают в лучшем случае наобум. А юмор всегда точен, а значит, немолод. Юмор — одно из тех свойств жизни и литературы, которое гораздо легче почувствовать на сцене, чем в книге. Мои ученицы не замечают юмора, когда читают, — а может, они просто не узнают его. А показать его на сцене способен даже актер-любитель.

Август — самое удобное время потолковать с Дэном о преподавании. Когда мы встречаемся с ним на Рождество и вместе едем в Сойер, нам бывает некогда пообщаться, к тому же кругом всегда много посторонних. Но в августе мы часто остаемся одни: как только заканчиваются выступления школьного театра, мы с Дэном вместе берем отпуск. Правда, обычно это означает, что мы сидим в Грейвсенде, и самое большое приключение, на которое мы решаемся, — это поездка на денек на пляж к Кабаньей Голове. Вечера мы проводим за разговорами в доме 80 на Центральной; с тех пор как сюда въехал Дэн, телевизора не стало. Когда бабушка отправилась в грейвсендский приют для престарелых, она взяла телевизор с собой; а когда умерла, то оставила дом 80 на Центральной нам с Дэном.

Этот дом чересчур велик и пуст — для мужчины, которому даже в голову не приходило жениться во второй раз; но для Дэна в нем заключено не меньше истории, чем для меня. Хотя мне и нравится сюда приезжать, но даже сладостная ностальгия, поселившаяся в доме 80 на Центральной, не соблазнит меня вернуться в Соединенные Штаты. Разговор на эту тему — то бишь насчет моего возвращения — Дэн заводит каждый август, и всегда по вечерам, видя, как я наслаждаюсь атмосферой нашего старого дома и его, Дэна, дружбой.

— Места здесь более чем достаточно для двух холостяков вроде нас с тобой, — говорит он. — При твоем опыте работы в школе епископа Строна — да при такой характеристике, какую тебе наверняка напишет твоя директриса, не говоря уже о том, что ты известный выпускник Грейвсендской академии, — у нас на английской кафедре тебя с руками оторвут. Ты только намекни.

Не из вежливости, а из любви к Дэну я не говорю ни «да», ни «нет» и перевожу разговор на другую тему.

В этом году, когда он снова завел старую песню, я просто сказал:

— Как же это тяжело — учить подростков понимать юмор без такого наглядного пособия, как сцена. Я просто в отчаянии, — вот снова скоро осень и снова мне предстоит чуть ли не носом тыкать в текст моих десятиклассниц, чтобы заметили в «Грозовом перевале» хоть что-то, кроме отношений Кэтрин и Хитклифа, — сюжет, сюжет, вот все, что их занимает!

— Джон, дорогой ты мой, — отвечает мне на это Дэн Нидэм. — Уже скоро двадцать лет, как его нет. Прости все. Прости и забудь — и приезжай домой.

— Там есть одно место в самом начале — они пропускают его из года в год! — продолжал я. — Ты, наверное, помнишь — там, где Локвуд описывает Джозефа. Я обращаю их внимание на это место уже столько лет подряд, что помню его наизусть: «…и хмурый взгляд, который он при этом кинул на меня, позволил милосердно предположить, что божественная помощь нужна ему, чтобы переварить обед…»[41]. Я им даже вслух это читаю, но все как об стенку горох — ни одна даже не улыбнется! И ты думаешь, это только юмор Эмили Бронте от них отскакивает? Ничего подобного, у современных они тоже ничего не ловят. Или Мордехай Рихлер слишком остроумен для одиннадцатого класса? Выходит, что так. О да, «Ученичество Дадди Кравитца» им кажется «забавным», но до них не доходит и половины юмора! Ну, ты помнишь описание излюбленного места отдыха зажиточных евреев? Описания — вот что они всегда пропускают; могу поспорить, они думают, что это все не важно. Им подавай диалоги, им подавай действие; а описания, видите ли, такие длинные! «Что правда, то правда: очаги сопротивления еврейскому нашествию до сих пор кое-где существовали. Ни в один из двух отелей, что пока еще находились в чужих руках, евреев не пускали, но все это, подобно доживающему последние дни английскому владычеству на Малабарском побережье, не столько причиняло неудобство, сколько умиляло своей дерзостью». Из года в год я читаю им это место и наблюдаю за лицами — никто и бровью не ведет!