Блондинка. Том II - Джойс Кэрол Оутс

Разве смеет она разочаровать такого хорошего человека? Разбить ему сердце?

Наверное, я все же шлюха в глубине души… Но не хочу, не хочу ею быть!

Медленно и осторожно приближалась Норма Джин к пианисту. Подкрадывалась к нему сзади. Не хотела мешать. Он сидел за элегантным роялем «Стейнвей», стоявшим у эскалатора, — пожилой джентльмен в белом галстуке и черном фраке. Пальцы порхали по глянцевитым клавишам. Никаких нот перед ним не было, он играл по памяти. «Это он! Мистер Пирс!» Ну, конечно, Клайв Пирс сильно постарел. Ведь прошло целых восемнадцать лет. Похудел, а волосы стали совершенно серебряными; кожа вокруг умных глаз приобрела сероватый оттенок, некогда красивое лицо сплошь состояло из морщин и обвисших складок. Тем не менее он просто превосходно играл на рояле — ради абсолютно равнодушных к его игре, спешащих женщин-покупательниц, которых вовсе не трогала изысканная простота и нежность «Fur Elise». Он продолжал играть среди всего этого шума и нескончаемой трескотни покупателей и продавцов. Норму Джин так и подмывало крикнуть им всем: «Эй, вы, замолчите! Это просто невежливо. Перед вами артист. Слушайте». Но никто на этом этаже и не думал слушать Клайва Пирса, кроме его бывшей ученицы Нормы Джин, правда, теперь уже совсем взрослой. Она прикусила нижнюю губу, приподняла темные очки и вытерла слезы.

А вот что точно нравится Мэрилин, так это фортепианная музыка! Мы наблюдали за ней в «Баллокс», видели, как она слушает игру какого-то старичка пианиста. Может, она и притворялась, но лично я так не думаю. В глазах ее стояли слезы. И еще было видно, что она не носит лифчика, потому что соски так и выпирали через тонкую ткань.

В своей новой, еще толком не обставленной квартире на Фонтейн-авеню Норма Джин устроила возле кровати нечто вроде Пантеона великих мира сего, чьи портреты усердно вырезала из книг и журналов. Среди всех выделялся портрет Бетховена какого-то неизвестного ей художника — мощный лоб, огненный взгляд, всклокоченная грива волос. Бетховен, музыкальный гений. Для которого пьеска «Fur Elise» была мелкой поделкой, незначительным пустячком.

В Пантеоне присутствовали также Сократ, Шекспир, Авраам Линкольн, Вацлав Нижинский, Кларк Гейбл, Альберт Швейцер и один американский писатель, недавно получивший Пулицеровскую премию за драматургию.

После «Fur Elise» пианист сыграл еще несколько прелюдий Шопена, затем мечтательную и томную мелодию Хоаги Кармишеля «Темно-пурпурный». И последнее тоже, казалось, не было случайностью, потому что единственной красивой песней в фильме «Джентльмены предпочитают блондинок» было как раз сочинение мистера Кармишеля — «Когда любовь уходит, идет все кувырком». Ее там поет Лорелей Ли. Норма Джин продолжала благоговейно слушать. Она наверняка опоздает сегодня на несколько деловых встреч, в том числе не явится на самую важную — со своей костюмершей. К тому же она обещала Бывшему Спортсмену, находившемуся сейчас в Нью — Йорке, быть дома ровно в четыре, он должен звонить. Норма Джин пыталась вспомнить, видела ли последнее время Клайва Пирса в каких-нибудь фильмах. Нет, несмотря на весь свой талант, он явно вышел из обоймы; и его контракт со Студией, должно быть, давным-давно разорван. Надо же, опуститься до такого, развлекать покупателей в магазине! Она с удовольствием помогла бы ему, если б могла. К примеру, сняться в какой-нибудь проходной рольке в «Джентльмены предпочитают блондинок». А может, он будет играть там на пианино? «Это самое меньшее, что я могу для него сделать. Ведь я обязана этому человеку столь многим!»

У пианиста наступил перерыв. Норма Джин восторженно захлопала в ладоши и подошла к нему поближе.

— Мистер Пирс? Вы меня помните? Норма Джин.

Клайв Пирс поднялся с табурета и долго и удивленно смотрел на нее.

— Мэрилин Монро? Неужели это вы?..

— Да, да… теперь это я. Но на самом деле я Норма Джин. Помните? Хайленд-авеню? Глэдис Мортенсен?.. Мы жили с вами в одном доме.

Одно веко у мистера Пирса как-то странно опустилось. На обвисших щеках — тонкая, еле заметная сеточка вен. Но вот он широко улыбнулся и заморгал — словно в глаза ему ударил ослепительный свет.

— Мэрилин Монро!.. Я польщен.

В своем строгом наряде, черном фраке с белой бабочкой и ярко начищенных черных туфлях, Клайв Пирс напоминал частично оживший манекен. Норма Джин протянула ему руку для теплого рукопожатия, теперь она делала это смело и уверенно, ибо стала одной из тех, чьи руки люди всегда пожимают с удовольствием (и даже ласково так норовят задержать в своей ладони). И мистер Пирс схватил обе ее руки и не сводил с нее удивленного и восхищенного взгляда.

— Вы ведь Клайв Пирс, я не ошиблась?

— О, э-э, ну, да, конечно, это я. А откуда вы меня знаете?

— На самом деле я Норма Джин Бейкер. Или же Норма Джин Мортенсен, если вам угодно. Вы знали мою мать, Глэдис. Глэдис Мортенсен, помните? Вы были ее соседом и другом. Жили вместе на Хайленд-авеню, ну, вспомнили? В 1935-м.

Клайв Пирс рассмеялся. Изо рта у него как-то странно пахло — так пахли медные монетки, если их долго сжимать во влажной ладони.

— Так давно! Но вас же тогда еще на свете не было, мисс Монро!

— Еще как была, мистер Пирс. Тогда мне было девять. И вы учили меня играть на пианино. — Норма Джин изо всех сил сдерживалась, не хотела, чтобы голос ее звучал умоляюще. Краем глаза она успела заметить собравшуюся чуть поодаль кучку зевак. — Ну, неужели вы меня не узнаете, мистер Пирс? Я была совсем м-маленькой девочкой. И вы учили меня играть «Fur Elise».

— Чтобы маленькая девочка играла «Fur Elise»?.. Но, дорогая, я сильно сомневаюсь…

Теперь у мистера Пирса возникло на лице подозрительное выражение — выражение человека, которого хотят одурачить.

— Мою маму… звали Глэдис Мортенсен. Неужели в-вы и ее не помните?

— Глэдис?..

— И вы были любовниками, так мне кажется. П-просто я хотела с-сказать, вы любили мою маму. Она была такая к — красавица и…

Седовласый джентльмен улыбнулся Норме Джин, едва ли не подмигнул ей игриво. Вашу мать? Какую-то женщину? Нет.

— Моя дорогая, вы точно спутали меня с кем-то другим. Все британцы на одно лицо в этом городе мишурного блеска.[10]

— Мы жили в одном доме, мистер Пирс. Под номером восемьсот двадцать восемь, на Хайленд-авеню, в Голливуде. В пяти минутах ходьбы от Голливуд-Боул.

— Голливуд-Боул! Да-да, припоминаю этот дом. Совершенно чудовищная развалюха, кишащая тараканами. Слава Богу, я прожил там совсем недолго.

— А потом моей маме стало плохо. Приехали врачи и забрали ее в больницу, помните? А вы были моим дядей Клайвом. Вы с тетей Джесс отвезли меня в сиротский п-приют.

Тут мистер Пирс насторожился. Нахмурился, помрачнел.

— Тетя Джесс? Это что же, очередная дамочка, претендующая на роль моей жены?