Обнаженные мужчины - Аманда Филипаччи

Три дня спустя я навещаю Генриетту не по делу – впервые это просто дружеский визит. Вообще-то именно она это предложила. Я думал, это оттого, что Лора тоже будет. Но нет. Вместо этого – красивый обнаженный мужчина, которого пишет Генриетта. Он лежит в самой удобной для него позе – если только это правило не относится лишь к несовершенным натурщикам вроде меня. Генриетта здоровается, но она так поглощена работой и марципановыми кошечками, что не обращает на меня внимания. Ее дочь Сара берет меня за руку и тащит к себе в спальню, чтобы показать свою коллекцию Шалтаев-Болтаев.

У нее на полках сидит множество Шалтаев-Болтаев. Многие из них – настоящие яйца с нарисованным лицом и приклеенными ручками и ножками из тесемочек.

– Их сделала я, – сообщает Сара.

– Очень хорошо нарисованы, – хвалю ее я.

Она указывает на одно из яиц, и, взглянув на него, я испытываю потрясение. Она говорит:

– Это мой последний. Я его закончила сегодня утром. Я делала его девять часов, в течение трех дней.

На яйце нарисовано мое лицо.

– Он вам нравится? – спрашивает она.

– Это я?

– Да.

– Очень реалистично. Ты такая талантливая!

– Спасибо. Когда я встречаю того, кто мне нравится, то делаю из него яйцо.

– Я весьма польщен.

– Это еще не все. С ним еще должно быть шоу.

– О?

– Да. Вы готовы?

– Да.

– О'кей. – Она выпрямляется и, став лицом ко мне, начинает декламировать:

Шалтай-Болтай

сидел на стене.

Шалтай-Болтай

свалился во сне…[6]

В этот момент она сталкивает яйцо с моим лицом с полки. Оно падает на деревянный пол и разбивается. Из него выливается густая блестящая красная жидкость.

Сара продолжает декламацию:

Вся королевская конница,

вся королевская рать

не может Шалтая,

Не может Болтая,

Шалтая-Болтая,

Болтая-Шалтая,

Шалтая-Болтая собрать!

Я ошеломлен и чувствую себя обиженным.

– Разве это не было чудесно? – спрашивает она.

– Очень плохо, что ты разбила мое лицо.

– Но разве это не было чудесно – представление с кровью? Разве это не удивительно?

– Весьма удивительно. Как ты сделала кровь?

– Ртуть и оливковое масло.

– Но плохо, что ты разбила мое лицо. Тем более что ты трудилась над ним целых девять часов. Оно было так хорошо сделано.

– Не расстраивайтесь, – утешает она меня, беря закрытый контейнер для яиц. Она открывает его, и я вижу еще шесть Шалтаев-Болтаев, изображающих меня. На каждом лице – различные выражения. Эти эмоции я примерно могу расшифровать как Страх, Удивление. Гнев, Печаль, Скука, а последнее, Вина, – с ярко-красными от стыда щеками.

Я смотрю на маленькое разбитое лицо на полу, седьмое, и вижу, что это было Счастье.

– Они красивые, – говорю я ей.

– Не думайте, что я потратила шестьдесят три часа на эти яйца. На них ушло девять часов. Вы можете взять одно, но должна предупредить: то, которое вы выберете, скажет о вас больше, чем девять часов беседы.

Я пытаюсь решить, взять ли мне то, которое больше всех нравится, или то, которое меньше всего меня изобличит. Больше всех мне нравится Вина. Оно самое забавное и выразительное, с ярко-красными от стыда щеками; однако оно – самое обличающее, поэтому я решаю выбрать самое невинное.

– Я, пожалуй, возьму Скуку, – решаю я, указывая на яйцо.

– Это не Скука, а Сонливость. То, что вы поняли его как Скуку, говорит о вас бесконечно много. Но вы лжете. Не оно понравилось вам больше всего, потому что оно явно хуже всех нарисовано. Все это разоблачает вас, Джереми, и показывает в не очень выгодном свете. Это показывает, что вы трусоваты и нечестны. Признайте это. Скука – не ваше любимое яйцо.

Я нахожу, что для ребенка ее лет она как-то неприятно умна.

– Ты права, – соглашаюсь я, скрывая раздражение. – Я выбрал Скуку, потому что не хотел, чтобы ты подумала, что я испуган, удивлен, сердит, печален или виновен.

– Вы раскрываетесь все больше с каждой минутой. Почему же это вам не хочется, чтобы я подумала, будто вы удивлены? Это не отрицательная эмоция, которой нужно стыдиться, но, очевидно, для вас она такова по какой-то глубокой, странной и загадочной причине.

Девчонка поймала меня. Она права. Мне не хотелось, чтобы она подумала, что я удивлен ее поведением по отношению ко мне, ее чрезмерной фамильярностью, которая беспокоит и смущает меня. Я должен солгать.

– Нет, ты неправа, удивление – это не отрицательная эмоция, и ее нечего стыдиться. Просто я прежде всего подумал о скуке. Я был невнимателен.

Она смотрит на меня с подозрением, полуприкрыв глаза.

– Так скажите же мне, какое яйцо ваше любимое на самом деле?

– Счастливое, которое на полу.

– Ну, это слишком просто. И в любом случае его я не могу вам дать, оно разбилось. Какое яйцо в коробке нравится вам больше всего?

– Вот это, – говорю я, указывая на виноватое. – Мне нравятся его красные щеки.

– Вы не должны оправдываться за свой выбор, говоря, что вам нравятся красные щеки. У вас нет причин чувствовать себя виноватым из-за того, что вы выбрали Вину.

– Я не оправдываюсь из-за своего выбора. Мне действительно нравятся эти красные щеки.

Я наношу визиты леди Генриетте дважды в неделю – в субботу и среду, по вечерам, поскольку она говорит, что я могу заходить, когда мне вздумается. Наверно, ей приятно мое присутствие. Мне кажется, наши отношения становятся глубже – медленно, но верно. Надеюсь, ее привязанность ко мне скоро примет романтическое свойство, если этого еще не случилось.

Лора изредка заглядывает в эти дни к леди Генриетте. Она пытается заговаривать со мной, произнося нормальные, приятные фразы, например: «Джереми, мне понравился тот фильм, который вы выбрали, „Мы – Телец"», или «Джереми, мне нравится ваш пиджак», или «Чудесный день, не так ли?». Генриетте или Саре она говорит: «Твоя картина чудесно получается, Генриетта», и «Что интересного было в школе, Сара?».

Я хватаюсь за первую же возможность поиграть с Сарой, что нравится мне гораздо больше, чем беседовать с Лорой. Не знаю, отчего эта женщина вызывает у меня такую неприязнь. Одна из причин, вероятно, в том, что я терпеть не могу, когда меня сватают. Терпеть не мог это всю свою жизнь, с тех пор, как моя мама заставляла меня играть с противной соседской девчонкой. Наши мамы сидели рядышком, смотрели на нас и сюсюкали: «О, это так преле-е-естно!»