Граница вечности - Кен Фоллетт

Англичане не запрещали коммунизм. Тридцать шесть кандидатов от компартии баллотировались в парламент, и ни один не был избран.

Неделю назад в опровержение таких рассуждений он мог бы выдвинуть тезис о подавляющем превосходстве коммунистической системы, особенно после проведения реформ. Но сейчас надежда на реформу рухнула и Советский Союз был сохранен со всеми его недостатками на предвиденное будущее. Он знал, что сказала бы его сестра: препятствия на пути перемен являются неотъемлемой частью системы в качестве еще одного недостатка. Но он не мог заставить себя признать это.

На следующий день «Правда» осудила субъективизм и волюнтаризм, опрометчивое прожектерство, бахвальство, пустозвонство и несколько других грехов Хрущева. По мнению Димки, все это было чепухой, по сути дела, откатом назад. Советская элита отвергала прогресс и делала ставку на то, что ей привычнее всего: жесткий контроль в экономике, подавление инакомыслия, уклонение от экспериментирования. Так им было бы комфортнее, и Советский Союз тащился бы в хвосте у Запада по уровню народного благосостояния, мощи и влиянию в мире.

Димке давали малозначимые поручения для Брежнева. В течение нескольких дней он сидел в своем маленьком кабинете вместе с одним из помощников Брежнева. Теперь его увольнение было вопросом времени. Однако Хрущев продолжал занимать свою резиденцию на Ленинских горах, поэтому Димка почувствовал, что его босс и он сам останутся в живых.

Неделей позже его назначили на другое место.

Вера Плетнер принесла приказ в запечатанном конверте, но у нее был такой грустный вид, что Димка, не распечатывая конверт, сразу понял, что в нем содержится плохая весть. Он сразу прочитал приказ. В нем его поздравляли с назначением помощником секретаря Харьковского обкома партии.

— Харьков, — сказал он. — К чертям собачьим.

Его близость к опальному лидеру явно перевесила влияние его заслуженной семьи. Это было серьезное понижение в должности. Ему обещали большую зарплату, но деньги мало что значили в Советском Союзе. Ему предоставлялась квартира и машина, но он будет на Украине, вдалеке от центра власти и привилегий.

Хуже всего то, что он будет жить в более чем семистах километрах от Натальи.

Сидя за своим столом, он погрузился в депрессию. С Хрущевым покончено, Димкина карьера пошла на спад, Советский Союз катится вниз, его семейная жизнь с Ниной потерпела крушение, и его отрывают от Натальи, светлого пятна в его жизни. Где он сбился с пути истинного?

В эти дни в баре «На набережной» не так часто выпивали, но в тот вечер он встретился там с Натальей впервые после возвращения из Пицунды. Ее босса Андрея Громыко переворот не затронул, и он остался министром иностранных дел, и она продолжала занимать свое место.

— Хрущев сделал мне подарок на прощание, — сказал ей Димка.

— Какой?

— Сообщил, что Нина крутит любовь с маршалом Пушным.

— Ты веришь в это?

— Полагаю, это стало известно Хрущеву от КГБ.

— А не ошибка ли это?

Димка покачал головой.

— Она призналась. Эта чудная дачка, которую мы получили, забор к забору с дачей Пушного.

— А, понятно. Извини, Димка.

— Кто же сидит с Гришей, когда они в постели?

— Что ты собираешься делать?

— Я не могу особенно возмущаться. Осмелься, я бы завел с тобой роман.

— Не говори так.

На ее лице отразились сменявшие одна другую эмоции: симпатия, грусть, тревога, страстное желание, страх и неуверенность. Нервным движением она откинула назад непослушные волосы.

— Так или иначе, уже слишком поздно, — сказал Димка. — Меня посылают в Харьков.

— Что?

— Я узнал сегодня. Помощником секретаря Харьковского обкома партии.

— Но когда мы увидимся?

— Наверное, никогда.

У нее на глаза навернулись слезы.

— Я не могу жить без тебя, — призналась она.

Димка изумился. Он ей нравился, это он знал, но она никогда не произносила таких слов, даже в ту единственную ночь, которую они провели вместе.

— Что ты имеешь в виду? — задал он несуразный вопрос.

— Я люблю тебя, разве ты не знал?

— Нет, не знал, — ответил он, совершенно сбитый с толку.

— Я уже давно люблю тебя.

— Почему ты мне не говорила?

— Я боялась.

— Кого?

— Моего мужа.

Димка подозревал что-то в этом роде. Он предполагал, хотя не имел доказательства, что Ник ответственен за варварское избиение спекулянта на черном рынке, который пытался обмануть Наталью. Неудивительно, что жена Ника не осмеливалась признаться в любви к другому мужчине. В этом причина изменчивости Натальи от телесной теплоты в один день до холодного равнодушия — в другой.

— Признаться, я тоже побаиваюсь Ника, — сказал он.

— Когда ты уезжаешь?

— Мебельный фургон приедет в пятницу.

— Так скоро!

— На работе меня считают никчемным сотрудником. Они не знают, что от меня ожидать. От меня хотят поскорее отделаться.

Она достала белый носовой платок и вытерла им глаза. Потом она склонилась к нему над столиком.

— Ты помнишь ту комнату со старой царской мебелью?

Он улыбнулся.

— Я никогда не забуду ее.

— А кровать с четырьмя стойками?

— Конечно.

— Она была такой пыльной.

— И холодной.

У Натальи снова изменилось настроение, она стала игривой и будоражащей.

— Что ты вспоминаешь чаще всего?

Ответ возник моментально: ее маленькие груди с большими заостренными сосками. Но он подавил его.

— Ну, давай, говори.

Что ему терять?

— Твои соски, — сказал он, одновременно смутившись и воспылав страстью.

Она засмеялась.

— Хочешь увидеть их снова?

Димка с усилием глотнул. Подыгрывая ей, он произнес:

— Отгадай.

Она неожиданно встала с решительным видом.

— Встретимся там же в семь, — прошептала она и вышла.

* * *

Нина была вне себя от ярости.

— Харьков? — вскричала она. — Что я буду делать в этом сраном Харькове?

Она обычно не сквернословила. Она считала недостойным так выражаться. Она поднялась выше таких привычек. Сорвавшаяся с языка непристойность говорила о силе ее эмоций.

Димка остался невозмутим.