Сентябрь - Розамунда Пилчер

— А сколько ему лет?

— Тридцать четыре, — на лице Алексы появилось мечтательное выражение, какому и положено быть у девушки, наконец-то получившей возможность поговорить о любимом мужчине. — Он… ах, знаешь, я не могу описать его. Никогда не могла никого точно описать.

Алекса замолчала. Вирджиния подождала, потом решила вернуть Алексу к началу рассказа.

— Так, значит, он явился к своим друзьям не в тот вечер?

— Ну да. Жутко уставший. Ты бы посмотрела на него! Он утром прилетел из Нью-Йорка, ни минуты не спал, вид у него был еще тот. Я пригласила его зайти, и мы немного выпили и поели. Отбивные. А потом он заснул прямо на диване.

— Так заскучал?

— Ах, Вирджиния, я же сказала тебе: он был жутко уставший.

— Извини. Ну и дальше?

— Ну, а на следующий вечер как раз и состоялся ужин у Пеннингтонов, но сначала он заглянул ко мне и преподнес мне огромный букет роз. Как бы в благодарность за то, что накануне я спасла его от жажды. А двумя днями позже пригласил меня поужинать с ним в ресторане. Ну и с того вечера словно снежный ком покатился и стал все расти и расти.

«Сравнение со снежным комом в данном случае, пожалуй, мало подходит», — подумала Вирджиния, однако поддакнула:

— Понимаю…

— А тут как раз подошел уик-энд, и мы поехали за город. Погода была теплая, сияло солнце, мы и Ларри взяли с собой, гуляли по лесу, на обратном пути поужинали в деревенском ресторанчике, а потом поехали пить кофе к Ноэлю. Ну и, знаешь… было очень поздно… и…

— Ты осталась у него ночевать?

— Да.

Вирджиния вынула из пачки еще одну сигарету и, чиркнув зажигалкой, спросила:

— А наутро не пожалела об этом?

— Нет, нисколько.

— У тебя это было в первый раз?

— Да. Но ты могла бы и не спрашивать, правда ведь?

— Ах, лапушка моя, я тебя так хорошо знаю!

— Поначалу я растерялась. Я подумала: сейчас все станет ясно, и как он к этому отнесется? Но не могла же я притвориться многоопытной девицей. Все равно что притворяться, что ты классный пловец, а потом прыгнуть в воду и утонуть. Я не хотела тонуть. И я ему призналась. Я была уверена, он решит, что я «синий чулок», а то и того хуже — святоша. Но знаешь, что он сказал? Он сказал, что это все равно как неожиданно получить дорогой подарок. А наутро меня разбудил выстрел — это он откупорил бутылку шампанского, и пробка взлетела до потолка. Мы сидели в постели и пили шампанское. А потом…

Алекса смолкла, перевела дыхание. Она подыскивала нужные слова.

— Ком все нарастал?

— Ну, понимаешь… мы все время проводили вместе. Я имею в виду, когда не были заняты на работе. Ну и немного погодя стало просто глупо разъезжаться вечером в разные стороны или одалживать друг другу зубную щетку. Мы все обсудили. У него очень милая квартира в Пембрук-Гарденс, и я с радостью поехала бы к нему, но у бабушки Черитон тут столько всяких ценностей, я не хотела оставлять дом без присмотра. По той же причине не хотела и сдавать. Мы никак не могли разрешить эту дилемму, но тут как раз женился один друг Ноэля, и молодоженам на первых порах некуда было деться, им надо было снять квартиру, покуда они не приобретут собственную. Ноэль сдал им свою квартиру и переехал ко мне.

— Когда же это случилось?

— Около двух месяцев назад.

— И ты нам ничего не сообщила?

— Не потому, что стыдилась или хотела скрыть от вас. Просто все было так чудесно, что я боялась нарушить колдовство, боялась что-нибудь испортить.

— У Ноэля есть семья?

— Родители умерли, и мать и отец, но есть две сестры. Одна замужем, живет в Глостершире. Другая — в Лондоне.

— Ты с ней познакомилась?

— Нет, и не очень хочу. Она старше Ноэля, и я ее побаиваюсь. Она — главный редактор «Венеры», в кругах законодателей моды очень известная женщина.

— А когда я приеду домой, ты хочешь, чтобы я рассказала?

— Как ты сочтешь нужным…

Вирджиния подумала.

— Конечно, лучше рассказать Эдмунду до того, как он услышит об этом от кого-нибудь постороннего. Он часто и подолгу бывает в Лондоне, а ты знаешь, как люди любят сплетничать. Особенно мужчины.

— Вот и Ноэль так же считает. А ты можешь сказать папе? И Ви тоже? Тебе не трудно?

— Ничуть. Ви — удивительная женщина. Она всегда принимает все очень спокойно. А что до папы, то в данный момент меня совершенно не волнует, что ему говорить.

Алекса нахмурилась…

— Что это значит?

Вирджиния пожала плечами и тоже нахмурилась, а когда она хмурилась, на ее прелестном лице вдруг проступали резкие складки и морщинки, и она уже не казалась такой молодой.

— Я думаю, тебе следует обо всем узнать, — начала она. — Сейчас мы с твоим папой не в лучших отношениях. У нас конфликт, которому что-то не видно конца. Конечно, мы не оскорбляем друг друга, но отношения у нас холодные. Вежливые, но абсолютно холодные.

— Но как же…

Ноэль был забыт, Алекса была вся внимание. Она никогда не слышала, чтобы Вирджиния говорила о муже таким ледяным тоном, не помнила, чтобы они вообще когда-либо ссорились. Вирджиния обожала Эдмунда, одобряла все его планы, соглашалась со всеми предложениями. Они всегда были в согласии, все свидетельствовало об их взаимной любви, они смеялись и непринужденно болтали друг с другом, их веселые голоса можно было услышать даже за закрытой дверью. У них всегда находилось, что обсудить и о чем поболтать, это был такой прочный супружеский союз, что Алекса с удовольствием ехала домой, в Балнед, едва только у нее выдавалось несколько свободных дней. Сама мысль о том, что в семье разлад, что отец и Вирджиния не разговаривают, не любят друг друга, больно ранила ее. А вдруг любовь не вернется? Неужели им грозит развод?.. Боже мой, как это могло случиться?

Увидев, как погасла радость на лице Алексы, Вирджиния почувствовала себя виноватой: не сказала ли она лишнего? За разговором о Ноэле она совсем позабыла, что Алекса ее падчерица, разговаривала с ней как со старой близкой подругой, своей ровесницей. Выложила все начистоту. Но ведь Алекса дочь Эдмунда.

— Прошу тебя, не пугайся, — поспешила поправиться Вирджиния. — Ничего особенного не случилось. Просто Эдмунд настаивает на том, чтобы отправить Генри в школу-интернат, а я не хочу его отпускать. Генри всего восемь лет, он еще такой маленький. Эдмунд знал, как я к этому отношусь, но, не посоветовавшись со мной, договорился обо всем с директором школы. Естественно, я оскорблена и очень страдаю. Дошло до того, что мы теперь даже не можем об этом говорить. Просто ни словом не упоминаем об этой злополучной школе. Оба уперлись и не отступаем ни на шаг. Отчасти поэтому я увезла Генри в Девон. Он знает, что ему предстоит уехать в школу, и знает, что мы с отцом в ссоре. Я стараюсь его развлекать и веду себя с ним так, как будто ничего не случилось. Я и представить себе не могу, что скажу ему хоть слово против Эдмунда. Ты ведь знаешь, он просто боготворит отца. Но положение трудное.