Любовные письма с Монмартра - Николя Барро

Как и всюду, в Париже апрель отличается переменчивой погодой. И таким же капризным, как погода, было на протяжении следующих двух недель мое настроение.

Посадив в пятницу maman и Артюра в поезд, отправляющийся к атлантическому побережью, я впервые после смерти Элен остался один. В буквальном смысле один. Я отпер зияющую пустотой квартиру, подобрал с пола разбросанные Артюром детальки игрушечного автомобиля и вдруг обнаружил, что сам не знаю, должен ли я чувствовать облегчение, наконец оставшись в тишине и покое, предоставленный самому себе, или же я должен ощутить себя одиноким и всеми покинутым человеком, лишившимся последней зацепки, придававшей какой-то смысл моему существованию? На миг меня охватила паника, и я чуть было не кинулся звонить maman, что передумал и немедленно выезжаю к ним на море, – как вдруг раздался звонок в дверь.

Но на сей раз вместо моего издателя, пожелавшего узнать, как идут дела с книгой, я увидел Катрин. Она пришла спросить, не составлю ли я ей компанию, чтобы перекусить в «Au 35».

Человек – существо, озабоченное собственной выгодой. Это, вероятно, что-то вроде инстинкта выживания, так что я, признаться, даже обрадовался, увидев на пороге Катрин. Холодильник у меня был пуст, и я не испытывал никакого желания тащиться в супермаркет. К нашему обоюдному удивлению, я не раздумывая согласился и снова надел только что снятую куртку.

«Au 35» – маленький вегетарианский ресторанчик, расположенный, как следует из его названия, в доме 35 на улице Жакоб, то есть буквально в двух шагах от нашего дома. Я уже не раз там бывал. У них довольно компактное меню, прекрасно приготовленные блюда, подходящие любителям вегетарианской кухни, к числу которых с некоторых пор относится Катрин: она совершенно отказалась от мяса, заботясь о своем здоровье.

Меня в этот день устраивала любая кухня. Катрин заказала шарики с кунжутом, я – Salade au chèvre chaud^[34]. Приступив к еде, она спросила, благополучно ли я проводил Артюра на море.

– Я тоже послезавтра уезжаю к родителям в Гавр, – сообщила Катрин.

А я сказал: «Ну, как хорошо!» – и подумал, что сейчас, в Пасхальную неделю, наверное, все жильцы нашего дома разъехались кто куда. За исключением разве что мадам Гренуй, одинокой женщины, которая жила в двухкомнатной квартирке напротив Катрин и которую мы с Элен называли детоненавистницей за то, что она постоянно жаловалась на Артюра, якобы он опять оставил в подъезде свой детский самокатик прямо на проходе. И вообще, добавляла она, неодобрительно поглядывая на нас, ведет себя крайне невоспитанно, громко поет на лестнице, шумит и стучит мячиком.

– Ecoutez!^[35] Я сама воспитала троих детей, – возмущалась она, не позволяя Элен что-то ей возразить. – И все они имеют хорошие манеры, в отличие от нынешних детей.

Однако мадам Гренуй, очевидно, все же допустила какую-то ошибку при их воспитании, так как я ни разу не видел, чтобы хоть один из этих замечательных детей когда-либо ее навещал.

– Скажи, ты не мог бы приходить покормить Зази? Конечно, только в том случае, если это тебе удобно, иначе я могу попросить еще кого-нибудь, – обратилась ко мне Катрин.

Зази? Ах да! Зази.

Когда Катрин заговаривала о своей черной кошечке с лапками в белых «носочках», которую так обожал Артюр, я всегда сначала вспоминал фильм «Зази в метро».

– Ну разумеется. Я дома, так что никаких проблем, – сказал я. – Не волнуйся, я всегда на посту.

Лучше бы я этого не говорил.

– Ой, бедненький! Неужели тебе так одиноко! – тотчас же отреагировала на мои слова Катрин и снова обратила на меня томный взгляд. – А теперь еще и Артюр уехал, и ты совсем один! – Она склонила голову на плечо, сочувственно поджала губки, так что я встревоженно расправил плечи.