Линия красоты - Алан Холлингхерст

Приветственные возгласы и аплодисменты по адресу лорда Кесслера, который, должно быть, привык к публичным изъявлениям благодарности, но едва ли — к признаниям в любви. При мысли о том, что все Феддены и Кесслеры — одна семья и любят друг друга, у Ника что-то сжалось внутри и на глаза снова навернулись слезы. Он смотрел на Тоби, как смотрят на игру прекрасного актера: восхищаясь им, забываясь в нем, любя его и бескорыстно желая.

— Еще хочу сказать, — продолжал Тоби, — я очень тронут тем, что мои друзья Джош и Кэролайн приехали сюда из Южной Африки. Ребята, раз уж вы здесь, может быть, заодно и свадьбу справите?

Снова смех и добродушные аплодисменты, хотя едва ли хоть один из десяти гостей знал, кто такие Джош и Кэролайн.

Слушая Тоби, Ник снова и снова удивлялся тому, как не похож он на Джеральда — даже по манере речи. Джеральд, опытный и самоуверенный оратор, обучался своему искусству в Оксфордском союзе, оттачивал его на бесчисленных встречах, заседаниях и митингах; в его речи всегда чувствовался холодок неискренности, от которого, как ни странно, его манера только выигрывала. Ораторский опыт Тоби, как и многих его друзей, ограничивался школьными занятиями по риторике — от этого и речь его носила школьный отпечаток, призвук неуверенности в себе и желания завоевать симпатию товарищей. Сейчас, когда он волновался, да к тому же был под хмельком, это особенно чувствовалось. Выступление его было не слишком продумано и представляло собой нечто среднее между торжественной речью жениха на свадьбе и победителя в каком-нибудь соревновании, считающего нужным перечислить поименно всех, кому он обязан своим успехом. В противоположность Джеральду, он стремился переключить внимание слушателей со своей персоны на других. Шутки его были понятны лишь студенческой компании, и политики от его речи заскучали. Слушая Тоби, Ник остро ощущал тоску по студенческим годам, которые теперь — он это чувствовал — скрылись для него за тяжелой, наглухо запертой дубовой дверью. О Нике Тоби не сказал ни слова, однако тот не смутился, восприняв это как знак близости, которую не след выставлять напоказ; и, глядя с другого конца стола на счастливого, раскрасневшегося Тоби и на воздетые в аплодисментах руки слушателей, он почти видел, как срывается с места, бежит к другу и целует его разгоряченное лицо.

Поднявшись к себе, Ник сбросил пиджак и принюхался. Настало время для новой порции «Je Promets». Он прошел в ванную, побрызгал в лицо холодной водой.

Бесконечные тосты его почти доконали — Ник всегда пьянел с одного бокала. А ведь вечеринка в самом разгаре, и будет неловко, если он исчезнет задолго до конца. Скоро начнутся танцы, и парочки в бальной зале будут прижиматься друг к другу грудью и бедрами, скользить руками по плечам и спинам… Из зеркала смотрел на него кто-то безнадежно одинокий. Любовь, которую испытывал Ник к Тоби десять минут назад, странным образом преобразилась в отчаянную жажду Лео, его поцелуев, его жесткой двухдневной щетины, бритой ложбинки меж его ягодиц. Воспоминания были столь живы и обжигающи, что ослепили его на несколько мгновений; вынырнув из забытья, он обнаружил, что все еще стоит перед зеркалом, что на щеках его пылает румянец и дыхание рвется из груди судорожными, беспомощными толчками. Ник заново завязал галстук, провел рукой по волосам — нежно, воображая, что это рука Лео. Зеркало — безупречный овал — было заключено в кленовую раму. А умывальник — настоящий комод времен Людовика Шестнадцатого, вырезанный и выпиленный так, что в проемах уместились край ванны и душ. Варварство, конечно, но, когда владеешь комодом Людовика Шестнадцатого, можешь себе позволить обходиться с ним по-варварски. Как же все-таки здорово оказаться в таком доме в качестве друга семьи, а не сына человека, которого просят завести часы.

Спускаясь вниз, он увидел идущего навстречу Уани Уради. Порой Ник приветствовал Уани шутливым шлепком по заду, порой — поцелуем взасос, однажды затащил его к себе в спальню, раздел и связал; любовью они занимались без устали и чаще, чем он мог упомнить. Сам Уани, разумеется, понятия об этом не имел: на самом деле они были едва знакомы.

— Привет, Уани! — сказал Ник.

— Привет! — радостно откликнулся Уани.

«А помнит ли он, как меня зовут?» — подумал Ник.

— Наверное, я должен тебя поздравить…

— А… да, большое спасибо.

Уани улыбнулся, скромно опустив глаза, и Ник уже не в первый раз подумал, что сквозь такие длинные ресницы мир должен видеться как через фильтр — затемненным и разделенным на полосы.

Вдруг они сообразили пожать друг другу руки.

— Знаешь, — проговорил Уани, понизив голос, словно вовлекая Ника в какой-то заговор, — я тебя обязательно познакомлю с Мартиной.

Ник потупился — и тут же сообразил, что этого делать не стоило, ибо вид ширинки Уани, всегда чуть оттопыренной, скромно и все же заметно бугрящейся, никак не способствовал успокоению его чувств. Внешне Уани напоминал поп-звезду шестидесятых: смуглая кожа, буйные черные кудри — и выразительный бугор под ширинкой. Только держался он всегда вежливо и по-девичьи скромно, совсем не как поп-звезда.

— Надеюсь, вы будете друг с другом счастливы, — услышал Ник свой собственный голос.

— А вот и она!

По невысоким ступенькам, крытым красным ковром, шла к ним девушка в жемчужной блузке и длинной черной юбке, узкой, строгой, из какой-то тяжелой и жесткой материи. Поднимаясь по лестнице, она придерживала юбку обеими руками, словно на каждой ступеньке делала реверанс. Лицо у нее было спокойное и серьезное.

— Это Мартина, — представил ее Уани. — Мартина, познакомься, это Ник Гест, мы с ним вместе учились в Вустере.

Так он все-таки помнит его имя! Благодарно улыбнувшись Уани, Ник пожал холодную руку Мартины, почувствовал, что его рассматривают с легким подозрением — старый друг жениха, из неизвестного прошлого, кто знает, что за тайны их связывают…

— Очень рад с вами познакомиться. Примите мои поздравления, — сказал Ник, на слове «поздравления» ощутив какое-то мазохистское удовольствие.

— О, большое спасибо. Значит, Антуан вам уже рассказал?

Ее французский акцент напомнил Нику об интернациональных — французских и арабских — корнях самого Уани, отпрыска миллиардеров-космополитов, случайно осевшего в Оксфорде над переводами с англосаксонского и курсовыми по Драйдену. По-настоящему его звали Антуаном; в детстве он не умел правильно произносить это имя и называл себя Уани — так и повелось, и в Оксфорде его так называли все однокашники.

— Вы, наверное, очень счастливы.

Мартина улыбнулась и промолчала. Ник вглядывался в ее широкое бледное лицо, отыскивая в нем признаки триумфа, который непременно ощущал бы сам, будь он обручен с Уани.

— Мы идем к себе, — сказал Уани, — а потом спустимся вниз и попрыгаем под музыку.

— Ну, положим, прыгать будешь ты, — так же спокойно и серьезно возразила Мартина.

Нику показалось, что она не позволяет себе улыбаться, чтобы походить на взрослую. В сущности, ей и ни к чему демонстрировать свою радость: она счастлива тем прочным, устойчивым счастьем нераздельного и неоспоримого обладания, на которое Ник не вправе надеяться, о каком не может даже мечтать.