Гуру и зомби - Ольга Новикова

Увы…

Не только голосом Нестор завораживает публику.

Юна вспомнила, как они с Юлькой проверяли качество старых, когда-то знаменитых советских фильмов: отключали звук, и если без слов, без старомодной, скоропортящейся риторики обе чувствуют волну, переносящую в другое измерение, сдвигающую хоть на микрон эмоции и вслед за ними мысли – констатируют: «Пациент жив». Забавно, что в «Зеркале» все-таки захотелось услышать тарковское «свиданий наших каждое мгновенье…», а в «Заставе Ильича» на сцене в Политехническом палец не нажал кнопку, освобождающую звук. Хватило вытянутой длинной шеи Ахмадулиной, вскинутой руки долговязого Евтушенко и цыплячьей вылупленности Вознесенского. Немые, они выглядели более индивидуально.

Юля, Юля…

Изо всех сил зажмурившись, указательным пальцем Юна размазывает в углу правого глаза просочившуюся слезинку и заставляет себя продолжить наблюдение.

Совсем неизощренная пластика у Нестора: встал-сел, прошел между рядами, сцепив руки за спиной, на долю секунды вздернул голову вверх и задержал взгляд, будто над ним не оштукатуренный потолок, а прозрачное небо, и с кем-то там он перемолвился. Все эти движения создают неодолимое впечатление, что главное богатство у него внутри и что если сумеешь удержаться рядом, то он поделится им с тобой…

Юна инстинктивно дернулась, мотнула головой, чтобы сбросить с себя мешающий, вредный морок. Чуть не слетела бейсболка, напяленная на черный парик – ненадежное сооружение начало съезжать… «Ой!» – всхлипнулось вслух. Впереди сидящий парень снова обернулся, соседка шикнула, Нестор, не прерывая проповеди, двинулся в ее сторону…

«Вдруг узнает!» – пугается разведчица.

Обхватив голову обеими руками, она вскакивает со своего крайнего места и на цыпочках, согнувшись, почти бежит к ближайшему боковому выходу, задрапированному синей бархатной занавеской.

Очутившись в пыльной тесноте и темноте, Юна переводит дыхание. Тихонько толкает дверь плечом – не поддается. Схватилась за ручку, подергала ее, всем корпусом нажала на преграду… Не шелохнется.

Что делать? Вернуться в зал? Под буровящими взглядами сесть на свое место или поискать незапертую дверь…

Ноги не двигаются, и мозг как будто онемел – не дает телу никакого приказа. Страшно выходить из укромности темноты на свет.

Весь камуфляж слетел на пол. Осторожно, чтобы не задеть шторку, Юна присаживается на корточки и нашаривает свои защитные атрибуты. С непривычки без зеркала их на себя не напялить.

Показаться сейчас в зале – без кепки, в русой растрепанности… Это значит – конец расследованию. Финиш.

Нет, не имеет она права сдаваться.

И не только из-за Юли. Что о ней Василий подумает?

Как будто в кровь впрыснули адреналина – ничего же пока не испорчено! Свет из-под занавески не пробивается – значит, штора доходит до пола и ног ее никто не видит. Дверная ниша довольна широкая – можно сесть на попу и переждать, пока все не кончится.

Беруши приходится вынуть: надо же хоть как-то контролировать ситуацию. Но оказывается, что если не видеть Нестора, то его голый глуховатый голос легко становится фоном, на котором думается. Хорошо и деловито.

Странно, первые мысли совсем не о мести… Хотя Юна и раньше о ней не думала. Просто с того момента, когда невнятный звонок из милиции прояснился самым ужасным образом, каждая ее жилочка хотела только одного: понять, как же так случилось?

Винила себя. Всегда считала, что грех самоубийства лежит на близких покойного. Приняла на себя вину.

Но…

Юля, ее сестра, ее вторая половина – и слово «суицид»… Ну никак не составляли они одного целого!

Официальную версию отбросила. Стала искать, кто и зачем убил сестру?

Ни разу за это время Юна не сочиняла никакого плана расследования, не продумывала дальнейшие свои шаги.

Автоматически пила-ела, готовилась к лекциям – полставки на журфаке и полная в частном колледже. Рассказывала студентам о пиарных моделях, выпадая на это время в другую реальность. А во все остальные часы равновесие обретала лишь тогда, когда хоть что-нибудь делала для разгадки Юлиной жизни.

Был момент – показалось, что, только повторив путь сестры, получишь ответ. Записалась на лекции Нестора.

Вскоре он уже перестал быть первым в списке подозреваемых, и начали убеждать его доказательства того, что мы все встретимся в том месте, где ничто не рождается и не умирает… Что все мы равны в этом мире непостоянства: постоянно приближаемся к смерти.

И ей тоже понравилась эта странная художница, построившая башню из разноцветных солнц…

Если б не Василий…

Выкрикни он запальчиво, громко свое «убийца!» или ударь Нестора – она бы не опомнилась. Но уверенность, прозвучавшая в его хриплом шепоте, срезонировала с ее самым первым чувством, еще не зараженным Несторовой радиацией, и это помогло ей вернуться к началу. То есть к разбитому корыту: у Василия, кроме внутренней убежденности, не было никаких улик, ни одной зацепки. Так что вместе решили: если не выпускать Нестора из поля зрения, то что-нибудь прояснится. Не может не обнаружиться.

Но уже почти полтора года прошло…

Ну и пусть. Надо продолжать. В мире гораздо больше людей сдавшихся, чем побежденных.

«Я там, где и должна сейчас быть…»

Согнутые ноги выпрямились, ботинки уперлись в стену, спина сама собой чуть откинулась, и оказалось, что дверной проем как будто специально подогнан под ее рост – удобно тут сидеть. Глаза закрылись, и в расслабленном сознании обосновалась живая Юлька.

Зареванная пятилетняя девочка. Плакала Юля потому, что родители почему-то купили им разные шерстяные кофты: одна сплошь васильковая, другая – бежевая с синим узором и с кармашками. Первый раз неодинаковые обновки. Обе расстроились, но ни одна не крикнула: ни за что не надену! Воспитанные были.

Юна, старшая (родилась раньше сестры на десять минут, которые ощущались ею как несколько лет), сама молча вынесла горе, утешила Юлю: «Возьми ту, которая больше нравится». И за обеих спасибо сказала.

Младшую было не узнать, когда второй курс вернулся с картошки. Близнецы разлучились первый раз в жизни: Юна вынимала клубни из грязи, пережидала в огромной брезентовой палатке сентябрьские нудные дожди, вместе с одногруппниками каждый день весело лопала макароны с хлебом, а Юле, переболевшей в детстве ревматизмом сердца, даровали московскую тишь библиотек: пристроили в абонемент, книжки расставлять по местам. От тоски по сестре у нее пропал аппетит. Кефир утром и вечером, без обеда.

Их даже путать перестали: одна была теперь румяная, тугая, кровь с молоком, а другая – руки-спички, сквозь тонкую кожу просвечивает дорога, по которой сердце перегоняет кровь, на расческе остаются волосы – русая грива так поредела, что с тех пор Юлька стала коротко стричься. Но ей шло…