Манадзуру - Хироми Каваками

— Не скажу, — твердила Момо. Сколько бы я не допытывалась, кто был тогда с ней на лугу, в ответ слышала только одно: «Не скажу. Не хочу говорить».

Только, когда я начала ругать дочь за обман с библиотекой, она на удивление искренне раскаялась.

— Прости меня. Но до шести я была в библиотеке, правда. Честно, я занималась немножко.

«Немножко», от этого слова на душе чуть потеплело. Вслед за тем, как сердце начало понемногу таять, я почувствовала полную растерянность. В самом деле, исходя из каких соображений, я ругаю сейчас Момо? Эта мысль привела меня в тупик. Что стало причиной моего гнева? Постулат о том, что ребенку необходимо находиться под неусыпным контролем родителей, или же о том, что ребенок обязан думать только об учебе, а, может, о том, что девочки не должны ходить по опасным местам, но, скорее всего, избитое нравоучение, что обманывать — это плохо.

— Не скажу, — стоя передо мной, повторяла Момо.

«Размазня, — мысленно ругала я себя, — никакой из меня родитель». Когда-то я была тверже, до того как исчез муж. Я ругала еще совсем крошечную Момо, не задумываясь. Будто я с самого начала знала, когда и как надо быть строгой. По крайней мере, я была уверена, что знаю это.

Точно так же мне не приходило в голову, рассуждать о том, что такое «семья», пока она была у меня самой. Должно быть, это явления одного порядка. Потеряв, задумываешься. Задумавшись, перестаешь понимать. Все больше и больше перестаешь понимать.

— Кто он? — снова спросила я.

Момо покачала головой.

— Не скажу, — вяло ответила она. Я видела, что Момо уже устала твердить одно и то же. Появилось ощущение, что я без всякой тому причины просто издеваюсь над собственной дочерью.

— Когда-нибудь ты расскажешь мне?

— Не знаю, — угасающим голосом проговорила она.

«Она узнала это, — в голове вдруг пронеслась мысль. — Она узнала то, что было доселе неведомо ей». Бедненькая. Раньше я жалела её за неведение. Я не понимала тогда, что на самом деле существо, познавшее это, куда больше достойно сожаления. Я легонько опустила ладонь на худенькое плечо Момо. Она едва ощутимо вздрогнула, и мне тут же передалось напряжение, с каким она терпела на себе тяжесть моей руки.

Годовые экзамены остались позади, парадная линейка в честь окончания учебного года была назначена через несколько дней. Момо заметно вытянулась.

— Я уже с тебя ростом, мама, — заметила Момо и тут же скользнула прочь от меня. «Должно быть, не хочет мериться спиной к спине», — подумала я.

— А меня переросла уже год назад, — подала голос из кухни мама.

— Это точно, — отозвалась Момо и направилась туда же. Раздавался звон стукающихся друг об друга металлических предметов. Послышался звонкий смех. Через стену невозможно было различить, кто именно смеялся, мама или Момо. Откуда-то опять появилась она.

— Уже совсем скоро, — проговорила женщина, плавая в воздухе в дверном проеме, ведущем на кухню. Узор её неизменного облачения, обычно смутно расплывающийся в глазах, сегодня вырисовывался на удивление четко. Я разглядела плотно облегающее фигуру платье в подсолнухах, грузно белеющие ляжки и даже заметила, что на одном из пальцев босой ноги женщины вздулась мозольная шишка.

— Что совсем скоро? — спросила я, глаза женщины начали косить.

— Корабль отправляется.

— Какой корабль?

— Я же тебе уже говорила.

Момо стояла рядом с мамой. Отсюда были видны их ссутуленные спины: совсем чуть-чуть у Момо и сильно у мамы. Вместе со стуком шинковального ножа доносилось журчание воды.

— Здесь одни женщины, — пробормотала женщина. Склонив голову набок, она, продолжая висеть в воздухе, повернулась в талии и посмотрела назад. Подсолнуховый узор на её платье исказился.

Я вспомнила слова дочери, когда она придумала моему компьютеру мужское имя: «У нас же нет в доме мальчиков». Той Момо, что была тогда, больше нет. Она была, но сейчас её нет.

А мой муж, как же он? Оттого что я так и не узнала, каким он стал после своего внезапного исчезновения, нечто натянутое во мне резко оборвалось. Муж стал для меня не тем, «кого уже нет», а тем, «кого еще нет».