Железный бурьян - Уильям Кеннеди

— Я и сама больше не приду.

— Он попросил сандвич. Я ему дам сандвич.

— Я знаю, что дашь.

— Правильно, черт возьми. Дам.

— Правильно, черт возьми, — сказал Френсис. — Я знал, что дашь.

— Вы мне мешаете, — сказала Клара.

— С острым сыром. Любишь острый сыр?

— Больше всех, — сказал Френсис.

Джек ушел на кухню и принес завернутый в вощеную бумагу сандвич. В комнате молчали. Френсис сунул сандвич в карман. Элен уже стояла в дверях.

— Спокойной ночи, друг, — сказал Френсис Джеку.

— Счастливо тебе, — сказал Джек.

— Ну, увидимся, — сказал Френсис Кларе.

— Пока, — сказала Клара.

На улице Френсис ощутил потребность бежать. Они двигались по Тен-Брук-стрит в сторону Клинтон-авеню, то есть под уклон, и он ощущал, как сила тяготения вынуждает его перейти на рысь и предоставить Элен самой позаботиться о своих нуждах. Холод завернул еще круче, небо окончательно прояснилось, луна в стерильном одиночестве стояла еще выше. Норт-Пёрл-стрит была пустынна: ни людей, ни машин в эту пору — час сорок пять по большим часам на Первой церкви. Три квартала они прошли молча и теперь направлялись туда, откуда начали путь, к южному краю, к миссии, к табору бродяг.

— Ну и где ты теперь спать завалишься? — спросил Френсис.

— Не знаю, но у них бы не осталась, ни на шелковых простынях, ни на норковых подушках. Я помню, как она шлюхой была и вечно без денег. А теперь вишь как занеслась. Не могла я ей не высказать.

— Ну и чего ты добилась?

— Джек правда сказал, что больше не пустят меня?

— Да. А меня оставляли. Клара думает, что ты искушаешь Джека. Я думал, полюбезничаю с ней, так она из-за тебя не станет беспокоиться, а ты разошлась как не знаю кто. На! Откуси сандвича.

— Я им подавлюсь.

— Ничего, не подавишься. Еще рада будешь.

— Я не лицемерка.

— И я не лицемер.

— Нет, да?

— Знаешь, что с тобой будет? — Он схватил ее за ворот и за горло и заорал в лицо: — Я тебя по мостовой раскачу! Только попробуй со мной говниться. Будь же ты женщиной, черт побери! Потому тебя никто и не пускает. Я хоть сейчас туда пойду и лягу. Джек сказал: оставайся.

— Не сказал.

— Нет, сказал. А тебя не хотят. Я сандвич попросил. Дали?

— Ты изумительный и колоссальный.

— Слушай… — Он по-прежнему держал ее за ворот. — Еще прищурься на меня, и я тебя об этот автомобиль расшибу. Девять лет торчишь у меня занозой в жопе. Тебя не хотят, потому что ты заноза в жопе.

Наверху Пёрл-стрит возникли фары, они приближались, и Френсис отпустил Элен. Она не пошевелилась и смотрела на него в упор.

— А, у тебя глаза завелись, я вижу! — Он кричал. — Я их тебе раскрашу. Дура чертова! Знаешь, что сделаю? Сдеру с тебя пальто и в тряпках пущу гулять.

Она не шевельнулась и не моргнула.

— Съем сейчас сандвич. Весь сыр сожру.

— А я не хочу.

— А я хочу. Завтра буду голодный. И не подавлюсь им. Я за все благодарен.

— Ты прямо святой.

— Слушай. Приди в норму, или я тебя убью.

— Не буду есть. Крысиная жратва.

— Я убью тебя! — завопил Френсис. — Ты слышишь, черт бы тебя взял? Не доводи до греха. Будь же ты женщиной, черт бы тебя взял, отправляйся куда-нибудь дрыхнуть.

Они шли, не совсем рядом, к Медисон-авеню, снова на юг по Саут-Пёрл — возвращались той же дорогой. Френсис задел руку Элен, и она отодвинулась подальше.

— Останешься у Махони в приюте?

— Нет.

— Со мной заночуешь?

— Брату позвоню.

— Правильно. Позвони. Позвони два раза.

— Он меня где-нибудь встретит.

— А где монету возьмешь для телефона?

— Это мое дело. Ей-богу, Френсис, ты был нормальный, пока не принялся за вино. Вино, вино, вино.

— Я найду картонку. Пошли в старый дом.

— Там все время полицейские с облавами. Я в тюрьму не хочу. Не понимаю, почему ты не остался у Джека с Кларой, раз тебя так зазывали.

— С тобой по-хорошему нельзя.

Они шли по Медисон на восток, миновали миссию. Элен не взглянула в ту сторону. На углу Грин-стрит они остановились.

— Я пойду вниз, — сказала она.

— Кому ты рассказываешь? Некуда тебе идти. Получишь там по черепу.

— Это не самое плохое, что со мной бывало.

— Надо найти место. Собаку и ту так не выгоняют.

— Значит, такие уж они люди.

— Ночуй со мной.

— Нет, Френсис. Ты сумасшедший.

Он схватил ее за волосы на затылке, потом взял за голову обеими руками.

— Ты меня ударишь, — сказала она.

— Не ударю, детка. Я тебя люблю малость. Сильно замерзла?

— Кажется, за два дня ни разу не согрелась.

Френсис отпустил ее, снял пиджак и накинул ей на плечи.

— Нет, нельзя без пиджака в такой холод, — сказала она. — У меня же пальто. Тебе нельзя в одной рубашке.

— Какая, к чертям, разница? Пиджак не согреет.

Она вернула ему пиджак.

— Я пошла.

— Не уходи от меня, — сказал Френсис. — Ты пропадешь в мире.

Но она ушла. А Френсис прислонился к фонарному столбу на углу, зажег сигарету, подаренную Джеком, потрогал долларовую бумажку, которую ему сунул на кухне Джек, доел то, что осталось от сандвича, а потом выкинул старые трусы в сток.

Элен дошла по Грин-стрит до пустыря и увидела костер, разведенный в бочке из-под керосина. Со своей стороны улицы она разглядела, что вокруг костра сидят пятеро цветных — мужчины и женщины. За бочкой, среди травы, на старом диване лежала белая женщина, а на ней цветной мужчина. Она вернулась туда, где стоял Френсис.

— Не могу сегодня ночевать на улице, — сказала она. — Я умру.

Френсис кивнул, и они пошли к автомобилю Финни — черному «олдсмобилю» 1930 года выпуска, безжизненному и бесколесному, в проулке возле Джон-стрит. В машине спали двое — Финни на переднем пассажирском сиденье.

— Я не знаю того, кто сзади, — сказала Элен.

— Знаешь. Это Рыжик из миссии. Он тебя не обидит. А попробует — я ему язык вырву.

— Я не хочу к ним, Френсис.

— Там хоть тепло. А в поле холод, детка, жуткий холод. Будешь шляться одна по улицам — заберут в два счета.