Подозреваемый - Юрий Азаров

— Как же не болит, когда до валидола дело дошло.

— Это физиологическая боль. Твоей души она не затрагивает. Душа твоя не чувствует боли. Она камень. Это особого рода болезнь, когда и душа становится чужой. Тебе кажется, что ты присваиваешь себе культуру, вовлечен в искусство и сам вовлекаешь других в мир культуры, а на самом деле культура сыграла с тобой злую шутку. Она выполнила роль гробовщика твоей души. Погибло самое главное в тебе — атрофировались твои нравственные центры.

— Не может этого быть. Я, в конце концов, не виноват в том, что не переживаю по поводу смерти этого Змеевого.

— Вот с этого и начинается самый страшный момент человеческого отчуждения.

— Это отчуждение?

— Больше того, это тот стандарт жестокости, который человек выбирает для себя и потом крушит чужие судьбы, будто и не ведая того. Ты даже не владеешь шаблонами гуманистического поведения. Тебя заботит лишь твоя судьба, твои тревоги. А ты посмотри вокруг. Подумай о матери Змеевого. Вникни в мир Данилова, Солина, Петрова. Кто они для тебя? Кто ты для них? Так уж ли не прав Солин? С первого раза ты отметил для себя мягкость его взгляда. А чего стоит его упорство в отстаивании своей правоты? Ведь он, по сути дела, защищает слабого. Падшего. А нравственность, раз уж тебе понравилась эта мысль, именно и проявляется в защите слабых. Сколько лет Змеевому? Всего девятнадцать. Ты же решил распорядиться его судьбой. Какое ты имел право на это?

— Я просто не соображал. Нелепый азарт самозащиты. Мне казалось, я защищал не только себя, но и Лукаса, и память Анны Дмитриевны и Екатерины Дмитриевны. Померещилось вдруг, что я воюю с сильным и наглым противником.

— Какой же это противник? Безоружный мальчишка. Ты в упор расстрелял ребенка. Мерзость!

— Я стрелял в темноту.

— И все же, стреляя в темноту, ты обязан был чувствовать, что в этой темноте может находиться живое существо.

— Я не исключал такой возможности.

— Значит, ты признаешь вину?

— Признаю. Что же мне теперь делать?

— Это тебе решать.

— Когда решать?

— Сейчас. Немедленно.

Я встал и вышел во двор. Внизу меня встретил Федор.

— Далеко?

— Да так. Подышать. Слушай, этот Змеевой далеко живет?

— В поселке.

— А где он работал?

— На железной дороге.

— И что с его матерью?

— Мать, говорят, дома.

— У нее еще есть дети?

— Есть. Девочка. А что?

— Хочу пойти к ним.

— Я бы не советовал. По крайней мере, сегодня.

— А что, заметно?

— Не только поэтому. Вас могут не так понять.

Утром я стоял перед домом, в котором жил Змеевой. Толя Змеевой, 1979 года рождения.

— Вам кого? — спросила девочка лет двенадцати.

— Кого-нибудь из Змеевых.

— Мамки нету. Ее снова в больницу отвезли.

— А ты с кем?

— А я сама теперь. А вам что нужно?

У девочки было милое лицо.

— Ты в школу не пошла сегодня?

— Мамку только что увезли в больницу.

— А как же ты одна будешь жить?

— А я уже жила. Вы из милиции?

— Нет, — я хотел было назваться своим именем, но не хватило духу. И я солгал. — Я из райсобеса. Может быть, помощь какая нужна?

Девочка пожала плечами.

— Меня, наверное, в интернат отдадут.

Неожиданно для меня девочка заплакала, закрыв лицо руками.

За спиной я услышал шаги. Оглянулся. Это был Петров.

— Вы мне очень нужны, — сказал он.