Проклятое время - Габриэль Гарсиа Маркес

Алькальд потянул его за руку к площади.

– Что покажете? – спросил он.

– Все, – ответил директор. – Представление у нас большое и разнообразное, для детей и для взрослых.

– Этого мало, – сказал алькальд. – Надо еще, чтобы было по карману каждому.

– Мы учитываем и это, – заверил его директор.

Вместе они дошли до заброшенного пустыря за кинотеатром, где уже начали возводить шапито. Сумрачного вида мужчины и женщины вытаскивали из огромных, обитых узорчатой латунью сундуков декорации, разноцветное тряпье. Алькальд протискивался сквозь плотную толпу вслед за директором цирка, пожимая всем руки; ему почудилось вдруг, будто он среди жертв тонущего корабля.

Рослая, крепкая женщина с золотыми фиксами чуть ли не на всех зубах задержала руку алькальда в своей и принялась внимательно изучать его ладонь.

– В недалеком будущем с тобой произойдет нечто странное, – сказала она.

Алькальд выдернул руку.

– Наверно, сын родится, – ответил он улыбаясь, не в силах подавить охватившую его дрожь.

Директор легонько ударил женщину стеком по плечу.

– Оставь лейтенанта в покое, – сказал он, не замедляя шага, и подтолкнул алькальда в ту сторону, где стояли клетки со зверями.

– Вы в это верите? – спросил он.

– Когда как, – ответил алькальд.

– А меня так и не убедили, – сказал директор. – Если часто сталкиваешься со всей этой фигней, начинаешь понимать, что играет роль только воля человека.

Алькальд взглянул на сонных от жары животных. Из клеток струились терпкие, горячие испарения, и в мерном дыхании зверей было что-то безнадежное. Директор пощекотал стеком нос леопарда, и тот скорчил жалобную гримасу.

– Как зовут? – спросил алькальд.

– Аристотель.

– Я о женщине, – пояснил алькальд.

– А! Ее мы зовем Кассандра, она знает, что всех ждет.

Выражение лица у алькальда стало отчаянным.

– Мне хотелось бы ее трахнуть, – сказал он.

– Это очень даже можно, – отозвался директор цирка.

Вдова Монтьель раздернула в спальне шторы и прошептала:

– Бедные люди!

Она навела порядок на ночном столике, убрала в выдвижной ящик четки и молитвенник и вытерла подошвы розовых домашних туфель о расстеленную перед кроватью шкуру ягуара. Потом обошла всю комнату и заперла на ключ туалетный столик, три дверцы застекленного шкафа и квадратный шкаф, на котором стояла гипсовая скульптурка святого Рафаила. После этого она заперла на ключ дверь комнаты.

Спускаясь по широкой лестнице из каменных плит, покрытых лабиринтами трещин, она думала о странной судьбе Росарио Монтеро. Когда вдова Монтьель увидела сквозь решетку балкона, как та, похожая на скромную, прилежную школьницу, которую приучили не смотреть по сторонам, обогнула угол и скрылась на набережной, ей показалось, будто закончилось нечто уже многие годы шедшее к завершению.

Внизу, на лестничном марше, ее встретили многоголосые звуки кипящего, будто деревенская ярмарка, патио. Прямо около лестницы стоял стол, на нем лежали завернутые в свежие листья сыры; чуть подальше, в открытой галерее, громоздились один на другом мешки соли и бурдюки с медом, а в глубине двора виднелась конюшня с мулами и лошадьми, где на балках висели седла и сбруя. Дом был пропитан запахом вьючных животных, мешавшимся с запахами дубильни и сахарозавода.

Вдова вошла в контору и поздоровалась с сидевшим за письменным столом сеньором Кармайклом. Он сверял количество денег с бухгалтерской книгой, отсчитывал и складывал пачками деньги. Когда вдова открыла выходившее на реку окно, яркий свет залил комнату, полную недорогих безделушек; здесь стояли большие кресла в серых чехлах, висело увеличенное фото Хосе Монтьеля с траурным бантом на рамке – было уже девять часов. Вдова почувствовала зловоние падали и только теперь на отмелях противоположного берега заметила лодки.

– Что они там делают? – спросила она у сеньора Кармайкла.

– Справляются с трупом коровы.

– Так вот в чем причина! – воскликнула вдова. – Этот запах снился мне всю ночь.

Она посмотрела на сеньора Кармайкла, углубившегося в работу, и добавила:

– Нам не хватает только потопа.

– Он начался пятнадцать дней назад, – не поднимая головы, констатировал сеньор Кармайкл.

– Это правда, – согласилась вдова, – приближается конец. Остается только лечь в могилу и ждать смерти.

Сеньор Кармайкл слушал ее, не прерывая подсчетов.

– Мы сетовали многие годы на то, что в нашем городишке ничего не происходит, – продолжала вдова. – И вдруг разразились несчастья, словно Бог пожелал, чтобы разом произошло все, чего не было целые десятилетия.

Сеньор Кармайкл оторвал взгляд от сейфа и взглянул на вдову: она облокотилась на подоконник и пристально рассматривала противоположный берег, при этом грызя ногти. Одета она была в черное платье с длинными рукавами.

– Вот кончатся ливни – дела поправятся, – сказал сеньор Кармайкл.

– Они никогда не кончатся, – предсказала вдова. – Беда не приходит одна. Вы Росарио Монтеро видели?

Сеньор Кармайкл подтвердил, что видел.

– Вся эта клевета не стоит выеденного яйца, – продолжал он. – Если обращать внимание на то, что пишут в анонимках, в конце концов можно свихнуться.

– Ох уж эти листки! – вздохнула вдова.

– И мне тоже наклеили.

Изумленная, она подошла к его столу.

– Вам?

– Ну да, – подтвердил сеньор Кармайкл. – В прошлую субботу наклеили похожую на афишу очень содержательную анонимку.

Вдова пододвинула к столу кресло.

– Какая мерзость! – воскликнула она. – О вашей-то идеальной семье что плохого можно сказать?

Сеньор Кармайкл был все так же невозмутим.

– Дети-то у нас с женой получились разных оттенков: она – белая, я – черный, – объяснил он. – Ведь их одиннадцать, представляете себе?

– Еще бы!

– Так в листке сочинили, что я отец только черных детей. И привели список других отцов. Среди них и покойный дон Хосе Монтьель.

– Мой муж?!

– Ваш и еще четырех сеньоров.

Вдова зарыдала.

– Какое счастье, что доченьки наши далеко отсюда! – сквозь слезы заговорила она. – Пишут, что не хотят возвращаться в эту дикую страну, где студентов убивают на улицах, и я отвечаю им, что они правы, – пусть живут спокойно в Париже всю жизнь.

Сеньор Кармайкл понял, что начинается ежедневная мучительная сцена, и развернул кресло к вдове.

– Беспокоиться не о чем, уверяю вас, – сказал он.