Розовый костюм - Николь Келби

Когда они выбрались из паба, шел уже второй час ночи. На улице было довольно прохладно, и Патрик обнял Кейт за плечи. Она сразу почувствовала, что он весь дрожит, и очень надеялась, что это просто от холода.

Возле магазина он остановился и сказал:

– Я только за курткой сбегаю, хорошо?

Кейт кивнула и, сама себе удивляясь, почему-то последовала за ним и даже поднялась по лестнице на второй этаж, уверяя себя, что просто не хочет одна ждать его на темной улице. Мало ли что может случиться. Ее могут заметить люди, а потом, естественно, начнут языком чесать. Им только дай повод. Но, рассуждая так, Кейт отлично понимала, что пошла следом за Патриком вовсе не по этой причине. Понимал это и он.

Оба не проронили ни слова, поднимаясь по темной лестнице. Запах хлорки и крови уже почти не ощущался. На всякий случай Кейт крепко держалась за перила, хотя пьяной себя уже совсем не чувствовала. Наконец Патрик отпер дверь, и из квартиры на лестничную площадку хлынул поток мягкого света. Кейт не решалась войти, и Патрик повернулся и протянул руку, надеясь, что это поможет ей переступить порог.

Но Кейт продолжала стоять на площадке, глядя через открытую дверь в квартиру, которая выглядела так, словно Пег только что вышла оттуда, чтобы пробежаться по магазинам. А ведь она умерла уже два месяца назад. Ее белый свитер, аккуратно свернутый, как всегда, лежал на спинке кресла-качалки. Рядом стоял ее аккордеон. Кейт никогда еще не видела такого печального, такого опустелого жилища.

И тут Патрик ее поцеловал. Поцеловал страстно.

Она ответила на его поцелуй – смущенно и целомудренно.

Вышло очень неловко. Они еще немного постояли на лестничной площадке, наполовину освещенные падавшим из раскрытой двери светом, не зная, что им делать дальше.

– Мы с тобой как падшие ангелы, – сказал Патрик. – Так, наверное, сказал бы мой любимый поэт. Ангелы, которые недостаточно мудры, чтобы их спасать, но и недостаточно мудры, чтобы начать творить зло и быть изгнанными навеки.

Он наклонился и хотел снова ее поцеловать, но она успела чуть-чуть повернуть голову в сторону.

Все произошло как-то чересчур быстро. Мы же просто друзья, уверяла себя Кейт, прекрасно понимая, что это не совсем правда – и, возможно, никогда не было правдой. Больше всего ей хотелось снова прильнуть к его груди, хотелось, чтобы он еще раз так ее поцеловал – просто чтобы уж наверняка почувствовать то, что, как ей показалось, она только что почувствовала: не дружеское расположение, а жаркую любовную страсть. Но она уже упустила миг – и Патрик, поправив галстук, чуть отступил назад и сказал:

– Ну что ж, тогда до завтра?

– Да, до завтра.

Уже спускаясь по лестнице, Кейт услышала, как Патрик Харрис тихонько напевает: «Боже, спаси нашу милостивую королеву. Да здравствует наша благородная королева…»

Голос его звучал скорее печально, чем насмешливо или жестоко, и все же эти слова показались Кейт очень странными в подобный момент. Королева правила всеми и каждым. Бедная Ирландия. Бедные мы.

Кейт следовало бы рассердиться. «Вот она, свободная Ирландия!» – сказал бы ее отец.

Она остановилась на самой нижней ступеньке лестницы, потом сделала еще шаг и положила руку на ручку двери. Губы ее еще чувствовали тепло его поцелуя. И она колебалась. Потом обернулась и посмотрела на Патрика. Он по-прежнему стоял на лестничной площадке и пел, глядя на нее. Электрический светильник, точно купленное в магазине солнце, ярко высвечивал его силуэт, оставляя в тени и смягчая черты его лица.

«Боже, храни королеву…» – пропел Патрик, и голос его чуть дрогнул. Совсем чуть-чуть. Но у Кейт перехватило дыхание.

А потом он вошел в квартиру и закрыл за собой дверь. Кейт было слышно, как он, скрипя половицами, пересек комнату и остановился у кресла Пег, где на спинке, точно уснувший призрак, уютно устроился ее маленький белый свитер.

Кейт вышла прямо в холодную ночь Инвуда, чувствуя себя очень одинокой и страстно мечтая почувствовать горячий, опьяняющий запах дыма от торфяных брикетов, увидеть мягкий свет звезд, скрытый прозрачной дымкой влажного морского воздуха – воздуха родины, которая сейчас казалась ей недостижимой, как сон.