Теория противоположностей - Элисон Винн Скотч

Класс! Глория соберет мальчишек к трем.

Так что мы сидим в метро. Грей наконец перестает плакать, и печальное выражение его лица сменяется свирепым. Уставившись на запачканный пол, он кусает губу и раздувает ноздри.

– Он сегодня грустный, потому что утром умерла его рыбка, – Глория целует мальчика в макушку.

– Фрэнк умер, – безразлично подтверждает Бобби.

– Все умирают, – говорит Никки и поворачивается ко мне. – Я же говорил.

– Мы проснулись, а он кверху брюхом плавает, – объясняет Бобби; его тоненький голосок звенит на весь вагон. Он произносит «плавает» как «пвавает», и в глубине души мне в эту минуту хочется, чтобы он был моим ребенком. Райна говорит, что это и есть материнство – множество неповторимых моментов, из которых складывается огромная любовь, и множество моментов неверия, непонимания и трудностей, связанных воедино.

– Это очень грустно. Тебе грустно? – Я склоняюсь к нему.

Бобби пожимает плечами. Грей молчит; его ноздри по-прежнему раздуваются, губы поджаты. Я вижу – он затаил обиду, совсем как его дедушка на Пенджаба Шарма.

– Грей, ответь тете Уилле, – говорит Глория.

– Все хорошо, он может не отвечать. Я поняла, – я выпрямляюсь. Вагон трясется, и все инстинктивно (не верьте инстинктам!) хватаются кто за поручень, кто за плечо соседа. Грей тянется к Глории. Потом смотрит на меня:

– Фрэнк не умер, его Бобби убил.

– Неправда! – вопит Бобби.

– Правда! – вопит в ответ Грей, сжимая крошечный кулачок, весь бурля от гнева.

– Неправда!

Прежде чем Глория успевает остановить Грея, его рука взмывает в воздух, явно целясь в оставшийся верхний зуб Бобби. Но тут вмешивается судьба – или же это машинист слишком резко нажимает на тормоза, – и мы все падаем, кто куда. Бобби утыкается в колени Глории, а Грея, бедного Грея отбрасывает назад, и он приземляется на попу.

Кто знает, почему все сложилось именно так, почему Фрэнк умер, Бобби торжествует, а несчастный маленький Грей сидит на грязном полу вагона метро, где всевозможные бактерии могут напасть на него, пока мы разговариваем?

Я смотрю на его несчастное личико и протягиваю мальчику руку, помогая подняться.

– Все хорошо, – говорит он, хотя его выдают полные слез глаза и дрожащий подбородок.

– У меня тоже, – отвечаю я, хотя мое настроение тоже многое выдает.

* * *

Ванесса встречает нас у входа, жизнерадостная как никогда – по-моему, это неуважение к текущим событиям моей жизни, не говоря уже о мертвых телах на экране, которые мы собираемся рассматривать.

– У меня идея, – говорит она мне, когда мы заканчиваем разглядывать мышечную ткань какого-то бедолаги. – Очень классная идея.

– Как вам кажется, – говорю я, не обращая внимания на Ванессу, – знал ли этот человек, что, когда он умрет, его органы покажут тысячам посетителей? Как вы думаете, хотел ли он этого?

– Откуда ему знать, – отвечает Никки. – Он же мертвый.

– Ну ты и пессимист, – удивляется Ванесса. – Ты всегда такой?

– Мама говорит, всему виной переходный возраст, – Никки пожимает плечами. – Но, думаю, все дело в теракте, – и он переходит к следующему слайду.

– Офигеть, – говорит Ванесса.

– Ты мне будешь рассказывать? Во всяком случае, у него есть причины, – говорю я. Этот ребенок занимает все больше места в моей жизни.

Мы проходим мимо таблички с надписью «История анатомии», и Бобби мчится к следующему телу.