Калейдоскоп. Расходные материалы - Сергей Кузнецов

– И как?

– Нам не понравилось. Бандиты. Нищета. Беспредел. Врачи и учителя не получают зарплату и все такое.

– Со временем частный бизнес решил бы эти проблемы. Благотворительность и все такое.

– Знаю я этот частный бизнес, – ухмыляется Дина, – и эту благотворительность. Чисто чтобы без пошлины товары ввозить.

– Просто у вас в России не было психоделической революции.

– Почему? – говорит Дина с обидой. – Была, но на тридцать лет позже, в моем поколении. У меня лет пять назад приятель был, дока по этой части, мы с ним много чего перепробовали: кислоту, грибы, DMT…

Стоит упомянуть Митю, Дина сразу понимает, что Джек похож на него. Такие же светло-голубые глаза, тонкие запястья, бледные губы… и «ливайсы» с футболочкой, куда же без них. Накурившись, они смотрели американское кино – и вот теперь она в самой настоящей Америке с Митиным двойником, и никак нельзя воспринять эту страну как реальность: закусочные у дороги, фастфуд, байкеры, скоростные шоссе… не хватает только саундтрека и гнусавого голоса переводчика.

– Ну значит, твои дети будут готовы заниматься благотворительностью через тридцать лет, – говорит Джек.

– Если мы все за эти тридцать лет не вымрем, – отвечает Дина. – Без медицины, я имею в виду.

– Благотворительность – это такое дело… – говорит Джек. – Как тебе объяснить? Ты вот пробовала «экстази»?

Дина качает головой. «Экстази» появился в Москве, когда она уже бросила Митю и только в гостях у продвинутых подруг видела упоминания нового модного наркотика в ярких молодежных журналах, где крохотные нечитаемые буковки лепились поверх радужных, имитирующих кислотный приход, узоров.

– Да ты что! – говорит Джек. – Я постараюсь раздобыть вечером.

– Давай, – отвечает Дина: она столько лет не принимала наркотиков, почему бы не вспомнить молодость?

– Знаешь, как работает «экстази»? – объясняет Джек. – Вот под кислотой ты понимаешь, как устроен мир. Что мы все едины, космос нас объединяет и баюкает, наверху как и внизу и всякое такое… а под МДМА, ну, под «экстази», ты понимаешь свою персональную ответственность за этот мир.

Что-то новенькое, думает Дина. Все мои знакомые любители веществ как раз отличались полной безответственностью.

– Если однажды попробовал «экстази», – продолжает Джек, – ты уже не можешь делать говно, не можешь быть говном. В колледже мы читали всяких французских писателей, которые говорили, что нас формирует наш выбор. Это верная мысль, но чисто интеллектуальная. От головы. Вот я буду поступать плохо и от этого стану плохим. А на самом деле ты физически чувствуешь, что когда делаешь плохо, питаешь этим то плохое, что в тебе есть. И тебе не надо сдерживаться, чтобы не делать говна: ты просто не хочешь делать говна, потому что не хочешь быть говном. И делаешь хорошее, потому что от этого сам делаешься лучше.

Какая-то утопия, думает Дина. Если бы все было так просто – мир бы давно стал другим.

– Понимаешь, – продолжает Джек, – для девяностых экстази – то же самое, что кислота для шестидесятых. Вместо прорыва на ту сторону – взаимопонимание и единение. И рейвы, конечно, это продолжение традиции кислотных тестов.

Огромные деревья обступают хайвей, ветер шелестит в кронах. Дорога вьется серпантином: в гору, потом вниз, аж уши закладывает. Американские хайвеи, насмотренные в фильмах, спетые в песнях. Как там у Doors? She was a princess, Queen of the Highway. Митя любил, да. На маленькой кухне съемной однушки в Выхино они курили траву и слушали Моррисона. Им казалось, что время остановилось, что вокруг – вечный мир детей цветов, peace and love.

Девяностые, говорил Митя, это новые шестидесятые. Просто психоделия и свобода пришли к нам в Россию с опозданием на тридцать лет.

А ведь это было хорошо, вдруг думает Дина, было хорошо, но не могло продолжаться вечно. Или могло? Наверно, это ее и напугало: маленькая кухня, косяк на двоих, годы и годы… вечные шестидесятые.

– С другой стороны – что мы знаем о шестидесятых? – говорит Джек. – Знаешь: если ты помнишь шестидесятые, ты в них не жил. Поэтому их нельзя описать изнутри, можно только заново увидеть – как некую химеру, фата-моргану, мираж. Они могут существовать лишь как невозможное воспоминание – и именно это делает их такими притягательными, примерно как начало века в Европе, пресловутая la belle époque.

– Понимаю, – говорит Дина, – это как наши девяностые. Они толком еще не кончились, но их уже невозможно вспомнить.

– Потому что они были такие прекрасные?

– Нет. Такие страшные.

Что ж он меня не предупредил, что парень останется обедать? – обиженно думает Норма. – За десять лет так и не изменился – как был нахрапистая шпана, так и остался!

Восьмилетний Эндрю исподтишка пинает младшую сестру ногой. Норма-младшая секунду раздумывает – жаловаться или реветь? – и выбирает срединный путь: выдавив две слезинки, жалобно смотрит то на мать, то на отца и тянет:

– А Эндрю меня уда-а-арил…

Краммер сердито смотрит на сына.

– Держи ноги при себе, – говорит он и косится на Пола: не выглядит ли в его глазах старомодным самодуром, подавляющим творческую активность детей? С другой стороны – плевать. В конце концов, Пол пришел к нему за деньгами – хотя ведь мог пойти и в «Клейнер, Перкинс, Колфилд и Байерс», и в «Секвойя Кэпиталз». Но в этом прекрасном мире новой экономики Краммер чувствует себя всё неувереннее: шестое чувство инвестора подсказывает: здесь что-то не так, но теперь он играет на этом поле и уже не может остановиться. Всё потому, что это они, инвесторы, сражаются за молодые таланты, судорожно выискивая новых Джерри Янга и Дэвида Фило, а вовсе не эти мальчишки, едва закончившие университеты, борются за их деньги.

– Спасибо, миссис Краммер, – говорит Пол, – обед был просто великолепен.

Норма благодарно улыбается, чуть наклонив голову. Черт, думает Краммер, в Нью-Йорке я бы предложил ему сигару, но здесь вообще никто не курит, разве что траву. Отличная идея: предлагать стартаперам забить косяк после обеда и с видом знатока говорить: вот это колумбийская, а эта из Афганистана… понюхайте и оцените букет.

– Виски? – говорит он, жестом предлагая Полу последовать за ним в библиотеку.

– Короче, – говорит Джек, – тот, кто найдет этот дом, тут же вместе с ним находит смысл жизни и все такое.

И передает Дине джойнт.

– Смысл жизни найти нетрудно, – отвечает Дина. – Съел марку, вышел на улицу – и там эти смыслы на каждой ветке гроздьями висят.

Делает затяжку, задерживает дым в легких. Сколько же лет она не курила? Ну, конечно, с девяносто шестого, когда Дэн сбежал в Латинскую Америку, бросив ее разбираться со своими долгами… после этого она на наркотики пару лет вообще смотреть не могла.

Дина выдыхает. Разорванные облачка конопляного дыма летят ввысь, растворяются в лесном воздухе. Деревья обступают Дину, шелестят листьями, качают ветвями. Ветви небось еще помнят смыслы, которые развешивали на них удолбанные Кен Кизи и его Веселые проказники…