Голая Джульетта - Ник Хорнби

После посещения туалета клуба «Питс» они проконсультировались с консьержем и отправились закусить в тайский ресторанчик на Риверфронт, через пару кварталов. Здесь выяснилось, что Миннеаполис расположен на Миссисипи — кто бы об этом знал, кроме самих американцев да британских отличников по географии. Это обстоятельство обратило внимание Энни на еще одну, неожиданную для нее достопримечательность, хотя в не слишком романтичном Миннеаполисе скучная река разочаровывающе напоминала Темзу. Дункан, возбужденный посещением места, столько лет бередившего его воображение, никак не мог успокоиться:

— А ведь из этого сортира можно выкроить целый учебный курс!

— И в нем же преподавать? С горшка вместо кафедры? Не выйдет, санэпидстанция зарубит.

— Я же не об этом, Энни.

Иногда Энни хотелось, чтобы у Дункана проклюнулось чувство юмора. Или хотя бы чутье на преподносимый ему юмор. С тем, что от него самого шуток не дождешься, она уже давно смирилась.

— Я хотел сказать, что по этому сортиру в «Питс» можно сочинить курс лекций.

— Все равно не выйдет.

Дункан удостоил ее косым взглядом:

— Прикалываешься?

— Ничего подобного. Просто из похода в сортир двадцатилетней давности много не выжмешь.

— Можно добавить кучу всего другого.

— Другие визиты в исторические сортиры?

— Другие звездные моменты карьеры.

— У Элвиса хороший сортирный момент. Куда как звездный.

— Смерть не в счет. Она от тебя не зависит. В Интернете есть статья Джона Смизерса — он сопоставляет творческую смерть и физическую кончину. Очень, очень интересная работа, захватывающая вещь.

Энни согласно кивала головой в такт его словам, втайне надеясь, что по приезде домой не получит от Дункана распечатку упомянутой статьи.

— Клянусь, что после этой поездки не буду больше так зацикливаться на Такере, — завершил тираду Дункан.

— Да нет, ничего-ничего…

— Я давно уже так решил.

— Верю.

— Я окончательно от него избавлюсь.

— Лучше не надо.

— Это почему?

— Потому что тогда от тебя ничего не останется.

Последняя фраза прозвучала беззлобно. Энни провела бок о бок с Дунканом почти пятнадцать лет, и все это время Такер Кроу оставался «бесплатным приложением» к Дункану, чем-то вроде хромоты, горба или заикания. Главное, что это «приложение» не мешало Дункану вести нормальную жизнь. Да, конечно, он написал о Кроу книгу — которую пока что никто не опубликовал, — он читал лекции о жизни и творчестве Такера Кроу, участвовал в создании передачи для радио Би-би-си, он входил в оргкомитеты конференций… Однако вся эта деятельность казалась Энни чередой отдельных эпизодов, не слишком нарушающих нормальное течение жизни.

Но вот появился Интернет — и все изменилось. Дункан освоил новшество с небольшим опозданием, но, освоив, тут же создал сайт под названием «Эй, кто-нибудь меня слышит?». Так назывался трек с малоизвестного диска, записанного после сокрушительного провала первого альбома Кроу. Если раньше ближайший друг-фанат находился милях этак в 60–70, в Манчестере, и виделись они не чаще двух раз в год, то теперь ноутбук Дункана кишел сотнями подобных друзей со всех концов света, и болтовня между ними продолжалась иной раз круглосуточно без перерывов. Удивительно, но в темах для обсуждения недостатка не наблюдалось. Имелась на сайте и рубрика «Свежие новости», неимоверно забавлявшая Энни — ведь Такер в последние годы излишней активности не проявлял («Насколько нам известно», — каждый раз уточнял Дункан). Однако не проходило и дня без очередной «сногсшибательной» новости: вечер Кроу на какой-нибудь интернет-радиостанции, посвященная ему статья, новый альбом прежнего участника его группы, интервью с бывшим звукотехником… Основной массив информации составляли, однако, анализ текстов, обсуждение влияний Такера и на Такера, а также нескончаемые разглагольствования относительно причин молчания.

Нельзя сказать, что Дункан больше ни в чем не разбирался. Он был знатоком независимого американского кинематографа семидесятых и романов Натаниэла Уэста, а также разрабатывал прелестную новую теорию о телесериалах канала Эйч-би-оу[1]и надеялся когда-нибудь организовать курс лекций по сериалу «Прослушка». Но все эти забавы казались легким флиртом в сравнении с главной любовью его жизни. Такер Кроу выполнял роль его «дражайшей половины». Случись Кроу умереть — физически, не творчески, — Дункан облачился бы в траур. Время от времени Дункан даже проявлял беспокойство по поводу загодя сочиненного им некролога Кроу: не следует ли предъявить его какому-нибудь киту периодики уже сейчас, не дожидаясь момента, когда в нем возникнет потребность.

Если Такер был супругом и повелителем Дункана, то Энни оставалась роль как бы любовницы. Это, однако, вряд ли соответствовало действительности, ибо термин «любовница» чересчур экзотичен и предусматривает уровень сексуальной активности, который не только ужаснул бы их обоих сегодня, но и на ранней стадии их связи оставался для них недосягаемым. Иногда Энни чувствовала себя не подругой-партнершей, а одноклассницей, заглянувшей в гости на каникулы, да так и застрявшей на два десятка лет. Оба они почти одновременно прибыли в этот приморский городок. Дункан добивал свою диссертацию, Энни приехала преподавать. Свели их общие знакомые, рассудившие, что эта парочка хотя бы сможет обсуждать прочитанные книги, музыку и фильмы, а иной раз и в Лондон смотаться на выставку или на концерт. Гулнесс — городишко не шибко продвинутый, ни тебе артхаус-кино, ни гей-клуба; тут даже книжной лавки не было, ближайшая находилась в Гулле. Познакомившись, оба ощутили облегчение. Они начали встречаться вечерами за стаканчиком-другим, по выходным проводили ночи в одной постели. Постепенно периодические встречи сменились ежедневными, а затем переросли в сожительство. Так они и застряли в «молодежном» статусе. Миновал студенческий возраст, но для них концерты, книги и фильмы по-прежнему перевешивали иные интересы, принятые в мире «взрослых».

Они не только не приходили к согласию не иметь детей, но даже и тему эту ни разу не затрагивали. Такие уж между ними сложились отношения. Себя в роли матери Энни еще могла представить, но Дункан в качестве отца — вот уж извините. А закреплять таким образом отношения претило обоим. Но сейчас Энни переживала то, что ей давным-давно пророчили: она страстно желала ребенка. Желание это постоянно подпитывала пестрая повседневность, ее печальные, радостные и нейтральные эпизоды — рождественские праздники, беременность приятельницы, раздутое чрево незнакомой тетки, встреченной на улице… Насколько Энни могла судить, ребенка она хотела по совершенно естественным причинам. Ей была необходима настоящая любовь, а не слабые ошметки чувства, которые ей иной раз удавалось наскрести в себе для Дункана; ей хотелось, чтобы ее обнимало существо, не вдающееся в рациональные основы объятий, не задающееся причинно-следственными вопросами. Кроме того, почему-то ей нужно было увериться, что она в состоянии родить, что в ней «кроется жизнь». Дункан как будто усыпил ее, и в этой спячке она лишилась естества.