Любовь - Карл Уве Кнаусгорд

— Сама не знаю, — ответила она. — В цирке у меня всегда глаза на мокром месте.

— Почему?

— Все так печально, жалко, убого. И в то же время красиво.

— Даже здесь?

— Да. Ты же видел, Юнн и Хейди смотрели как зачарованные.

— Но не Ванья, — сказал я с улыбкой. И Линда улыбнулась в ответ.

— А что я? — тут же спросила Ванья, повернувшись к нам. — Папа, ты что сказал?

— Я сказал, что ты все представление думала только об игрушке, которую увидела в автомате у входа.

Ванья улыбнулась, как она всегда улыбается, когда мы обсуждаем ее поступки. Удовлетворенно, но ретиво, готовая на большее.

— А что я делала? — спросила она.

— Щипала меня за руку, — ответил я, — и говорила, что хочешь поскорее пойти туда и вытащить билетик.

— А зачем?

— Откуда же я знаю? Но ты очень хотела игрушку.

— И мы сейчас туда пойдем?

— Да, автомат внизу, — сказал я и показал на асфальтовую дорожку, она вела к аттракционам, почти скрытым деревьями.

— Хейди тоже пойдет? — спросила она.

— Если захочет, — ответила Линда.

— Она хочет, — сказала Ванья и наклонилась к Хейди, ехавшей в коляске. — Ты хочешь, Хейди?

— Да, — сказала Хейди.

Мы накупили билетов на девяносто крон, пока наконец обе они не получили по плюшевой мыши. Солнце жгло небо над нами, воздух в лесу стоял неподвижно, весь мыслимый скрип и скрежет аттракционов мешался с диско восьмидесятых, разносившимся из всех павильонов. Ванья хотела сахарную вату, поэтому десять минут спустя мы сидели за столом рядом с киоском, окруженные озлобленными, назойливыми осами, на палящем солнце, из-за которого сахар намертво приваривался ко всему, чего касался, то есть к столешнице, спинке коляски, рукам и ладоням, к громогласному недовольству детей: не это они представляли себе при виде крутящейся бобины с нитями сахара в окошке киоска. Кофе оказался горькой бурдой, пить его было невозможно. Маленький чумазый мальчик подъехал к нам на трехколесном велосипеде, уперся колесом в коляску Хейди и выжидательно уставился на нас. Черные волосы, черные глаза, мог оказаться цыганенком, или албанцем, или греком. Ткнувшись колесом в коляску несколько раз, он встал так, чтобы его нельзя было обойти, и стоял, опустив глаза.

— Уезжаем? — спросил я.

— Хейди хотела покататься на лошади, — ответила Линда. — Мы можем покатать ее, прежде чем уезжать?

Пришел кряжистый мужчина с глазами навыкате, тоже черноволосый, подхватил мальчика и велосипед и отнес их на площадку перед киоском, погладил мальчика по голове и вернулся на свое рабочее место, к механическому осьминогу. Тот держал в щупальцах корзины, куда надо садиться, и они поднимались и опускались, одновременно вращаясь. Мальчик теперь разъезжал по площадке у входа, где туда-сюда сновали по-летнему одетые люди.

— Конечно, — сказал я, встал, вышвырнул в помойку две палки с остатками ваты, Хейдину и Ваньину, и покатил коляску Юнна — он откидывал голову то вправо, то влево, чтобы углядеть все интересное, — через площадку ко входу в «Город на Диком Западе». Но в городе, оказавшемся огромной песочницей с тремя свежесколоченными будками под названиями соответственно «прииск», «шериф» и «тюрьма», из которых две последние были сплошь оклеены плакатами «Розыск! Найти живым или мертвым!», подпертой с одной стороны лесом, с другой — треком, где молодежь делала трюки на досках с колесиками, на лошадях не катали. За заборчиком прямо напротив «прииска» сидела на камне цирковая восточноевропейская женщина и курила.

— Скакать! — сказала Хейди.

— Покатаемся на ослике у входа, — ответила Линда.

Юнн кинул бутылку с соской на землю. Ванья подлезла под забор и помчалась к прииску. Заметив такое дело, Хейди вылезла из коляски и побежала следом. Выцепив взглядом красный холодильник с кока-колой позади конторы шерифа, я полез в карман за мелочью и вытащил две резинки для волос, гребешок с русалкой, зажигалку, три камешка и две маленькие белые ракушки — улов Ваньи из Чёрна, — две бумажки по двадцать крон, две монеты по пять эре и девять по десять.

— Я покурю пока. Сяду вон там. — Я кивнул на бревно на краю площадки.

Юнн стал тянуть руки вверх.

— Хорошо, — сказала Линда, вытаскивая его из коляски. — Ты, наверно, есть хочешь да, Юнн? Фуф, какая жарища! Где бы нам с Юнном тень найти?

— Там? — сказал я и показал на ресторан на горке в форме поезда: в локомотиве был прилавок с кассой, в вагонах столики. Я со своего места видел, что там ни души. Стулья были прислонены спинками к столам.

— Пожалуй, так и сделаю, — ответила Линда. — И покормлю его. Ты за девочками присмотришь краем глаза?

Я кивнул, сходил к автомату за колой, сел на бревно и закурил, поглядывая в сторону наспех сколоченного домика, где носились туда-обратно Ванья с Хейди.

— Там внутри темнота! Иди посмотри! — крикнула мне Ванья.

Я помахал ей в ответ, для ощущения безопасности ей этого хватило. Мышь она все время прижимала рукой к груди.

А где Хейдина мышь, кстати?

Проследил взглядом их путь, и точно: вон она, мышь, зарылась головой в песок. В ресторане наверху Линда поставила стул к стенке и кормила Юнна, он сперва дрыгал ногами, но теперь сосал, лежа тихо. Дама из цирка шла по дорожке наверх. Слепень укусил меня за ногу. Я хлопнул его с такой силой, что размазал по коже. У распаренной на жаре сигареты вкус был отвратный, но я упрямо затягивался и смотрел на верхушки елей, ярко-зеленые на солнце. Сердито согнал с ноги очередного слепня, отшвырнул сигарету и пошел к девочкам с недопитой жестянкой все еще холодной колы в руке.

— Папа, обойди с той стороны и посмотри, тебе видно нас, когда мы внутри? — сказала Ванья, прищурясь против солнца.

— Хорошо, посмотрю, — сказал я и пошел обходить домик, из которого слышалась их возня. Приник к какой-то щели и заглянул внутрь. Но из-за контраста между ярким солнцем снаружи и темнотой внутри я ничего не высмотрел.

— Папа, ты здесь? — закричала Ванья.

— Да.

— Ты нас видишь?

— Нет. Вы невидимки?

— Да!!!

И когда они вылезли, я притворился, что не вижу их. Смотрел прямо на Ванью и звал ее.

— Я же вот она, — сказала Ванья и помахала двумя руками.

— Ванья! — продолжал я. — Ты где? Выходи, наконец, уже не смешно.

— Я вот она! Вот!

— Ванья?..

— Ты меня по правде не видишь? Я по правде невидимка?

Она была страшно довольна, но я уловил в ее голосе нотки тревоги. Но тут разорался Юнн. Я посмотрел наверх. Линда встала и крепко прижимала его к себе. Не похоже на Юнна — так вопить.