Патология лжи - Джонатон Китс

Тем временем Эмили, которая чуть более вменяема, чем я, пытается продолжать беседу. Заговорила об управлении имуществом, потом опять спросила, со своей наивной улыбочкой, трахаюсь ли я с этим русским.

Я напоминаю, что она уже спрашивала на прошлой неделе: она спрашивает меня про издателя «Портфолио» всякий раз, когда мы напиваемся, и ответ всегда один и тот же.

– И какой же?

– Когда это выгодно и никогда для удовольствия.

Мой взгляд блуждает в пространстве, пока я это произношу. Я оглядываю гостиную, носящую явные следы бурной вечеринки: повсюду стаканы, самые разные, какие только можно вообразить, некоторые явно не мои, я в этом уверена. Вокруг разбросана какая-то одежда, шарфы, перчатки, забытые пьяными гостями. В декабре в Сан-Франциско люди замерзают до смерти.

Комната перестала расплываться перед глазами несколькими секундами позже, когда Дейрдре заявила:

– Трахаться с Дмитрием ради журнала? Какая ты самоотверженная. Пи-Джей хорошо тебя выдрессировал.

Ее голос звучит громко и резко, брови притворно-изумленно поднялись над металлической оправой очков. Даже здесь, в моей квартире, Дейрдре выглядит иностранкой и так, словно только что сошла с рекламного плаката «Армани». Не знающим ее кажется, что она должна говорить с акцентом. А когда этого не происходит, появляется искушение сделать комплимент ее прекрасному английскому.

– Если уж вспомнили о Пи-Джее, может, не стоило бы так поспешно устраивать вечеринку? Я имею в виду – ты под подозрением и все такое.

– Не могу же я из-за этого остановить землю, – пожимаю я плечами. – И если уж расставить точки над «i», я вряд ли пригласила бы его – в любом случае.

Но разумеется, Дейрдре слишком сентиментальна, чтобы это понять, и к тому же сейчас она страшно занята перелистыванием журнала. Она ищет меня.

– Страница пятьдесят два, – говорю я, избавляя ее от пролистывания «Тайм» от корки до корки, а себя – от излишнего ожидания.

– Они взяли фотографию Клугмена, но какую-то другую.

– «Глория Грин признается: Я очень люблю внимание», – зачитывает она заголовок.

На этой неделе ФБР не обнаружило никаких улик против меня, поэтому я перекочевала из рубрики новостей в раздел развлечений.

– Дай-ка глянуть. – Эмили отбирает у Дейрдре журнал, та сердито смотрит, как она пристраивает его на кушетке рядом со мной.

– Ты выглядишь толстой, – торжествующе заявляет Эм, надув щеки. – Тебе следует подать на них в суд.

– Ничего не выйдет, – обрывает ее Дейрдре. – Она у нас теперь фигура публичная. Они могут изобразить ее хоть коровой, если захотят.

Я откашливаюсь.

– И вовсе я не выгляжу толстой, ребята.

Сказать по правде, я потрясающе красива, если можно так говорить о себе: в двадцать семь у меня никаких морщин и прочих дефектов, хотя при тусклом свете лицо мое выглядит не то что круглым, а прямо-таки жирным, как блин, и носа почти не видно. Но легкий макияж все исправляет.

– Вчера папочка сказал, что я напоминаю ему его первый «порш».

Эмили и Дейрдре молча уставились на меня.

– Тот был жутко непослушный, – поясняю я. – Кто-нибудь знает, где здесь туалет?

– Мы же у тебя дома.

– А, ну да.

И тут я вспомнила, что весь вечер ужасно хотела писать, но так и не дошла до туалета: в таком состоянии это довольно проблематично. К тому же не хотелось видеть себя в зеркалах, не позволяющих забыть, кто я, когда желаешь одного – сбежать от всех этих газет, журналов и телепередач. Вот в чем главное достоинство алкоголя, поэтому-то знаменитости и не расстаются на вечеринках со стаканами.

– Кто-нибудь, подлейте мне еще. Пожалуйста.

Новая порция выпивки находит путь к моей руке. Что-то некрепкое и холодное. Я подняла стакан:

– За нашу смерть!

– За нашу смерть! – в унисон повторяют они.

Мы пьем, потом Дейрдре принимается расспрашивать Эмили про рекламную кампанию, над которой та сейчас работает, «Бичи Спорт». Она – ответственный сотрудник рекламного агентства «Тейлор Найт», одного из лучших – ну, по крайней мере, она так говорит. «Вичи» – ее последнее достижение: сделку удалось заключить благодаря деньгам, предложенным спортсменам без ведома компании. Она никогда в жизни не носила кроссовки и даже не собиралась, а теперь получила их целую гору, новеньких, и все время пытается их кому-нибудь сбагрить. Мне уже всучила три пары – одну для тенниса, одну для бега и еще одну для пятиборья или что-то вроде этого.

Я попыталась сплавить их коллегам у себя в офисе, но, разумеется, у них оказались не те размеры, да и спортом они интересовались не больше моего. Почему-то все считают, что я должна быть теннисисткой, пловчихой или хотя бы лыжницей. Но в Аспене я последний раз была с отцом, в семнадцать, бассейн посещала только в школе. А в теннис вообще никогда не играла.

Эмили продолжает что-то вещать, ведь Дейрдре работает в отделе кадров, и ей особо нечего рассказать. Они закуривают. Я тоже беру сигарету. Насколько могу припомнить, я вообще-то не курю. Мой стакан весь липкий, на языке привкус мяты. Я пытаюсь задать вопрос, чтобы включиться в беседу, но теряю нить разговора раньше, чем слова успевают сорваться с моего языка. Дейрдре роется в забытых вещах, засовывает в карман понравившийся шарф и предлагает другой Эмили.

Эмили качает головой.

– Красть нехорошо, Дейдр. Из-за тебя у Глории будут неприятности.