Орфики - Александр Иличевский

В начале сентября пришла пора покупать билет, и нужда в деньгах меня захлестнула еще беспощадней. Ради своего чада мои родители продали единственную семейную ценность – старинные немецкие часы c чеканкой на маятнике, изображавшей льва, терзавшего агнца, которые в детстве будили меня гулким боем. Они достались моей бабушке от капитана советской армии, вернувшегося с трофеями из Берлина: весной 1946 года бабушка обстирывала военных, служивших в охране концентрационного лагеря, где содержались пленные немцы, которые отстраивали Сталинград; многие из наших офицеров расплачивались самой разной добычей – от гамбургского шелкового белья до велосипедов Баварского моторного завода. Так что часы, извлеченные из-под стен Рейхстага, мне сильно пригодились. Кроме того, в родительском саду случился небывалый урожай коричных, и отец призвал меня на помощь: три дня подряд мы с ним возили тележками на Ваганьковский рынок отборные яблоки, которые расходились в мгновение ока. Еще отец продал приемник и шоссейный велосипед, и тогда нам хватило купить мне билет на самолет в один конец с открытой датой.

Мне было ясно, что никуда я не смогу уехать, что дату вылета придется переносить не раз. И в то же время я смутно сознавал, что отъезд может оказаться спасением, и берег билет как зеницу ока.

* * *

Приезжал Никита и долго о чем-то разговаривал с Верой в сквере у Пресненской заставы. Грохотали трамваи, ревели автобусы, белый пудель неутомимо носился за теннисным мячом, то и дело отвлекаясь на голубей. Я сидел на соседней скамейке и курил. Наконец Никита встал и, не взглянув в мою сторону, удалился. Вера сидела, закрыв ладонями лицо. Глухие рыдания сотрясали ее. Кое-как мне удалось ее расспросить. Она сказала, что отцу ее грозит арест.

– Нужны деньги, понимаешь? Много денег.

– Сколько?

– Тридцать тысяч.

– Долларов?!

Вера отстранилась от меня и вытянула из рукава скомканный платок, приложила его к носику.

– Я достану. Я постараюсь.

– Ты? Не смеши!

– Я клянусь тебе, я добуду деньги.

– Где? – она пристально всмотрелась в меня.

Я не выношу женских слез. В детстве, если мать хотела меня в чем-то переубедить, она рыдала, и я становился как шелковый.

Ради Веры я готов был умереть. Если бы потребовалось, я, не задумываясь, вскрыл бы грудную клетку и вырвал себе сердце.

– Украду, – сказал я ожесточенно.

– Украдешь… У кого? Хватит трепаться.

– Я обещаю тебе. Я попробую что-нибудь сделать… Заработаю. Одолжу… Не беспокойся. Я на всё готов.

– Какой глупый… – взяла меня за руку Вера. – Какой глупый… Ничего не понимаешь, но я так хочу тебя, так хочу, что ты кажешься мне самым умным на свете, самым сильным… какой ты милый, милый… – зашептала она, прижимаясь к моему плечу щекой.

На следующий день я приехал к Паше – советоваться, где взять денег.

– Продай квартиру, – пожал он плечами, взбалтывая бутылку с кефиром.

– Откуда у меня квартира?

– Н-ну, да…. Нет у тебя квартиры, – ответил сонный Паша и спросил: – Завтракать будешь? Омлет сделать?

– Кусок в горло не лезет. Деньги нужны. Надо где-то достать, украсть. Есть у тебя подработка?

– Что ж тебе неймется? Можешь подменить меня в киоске.

Паша уже месяц скучал продавцом в киоске на Новом Арбате. Вечером я пришел к нему в будку, стоявшую у магазина «Мелодия», и он показал мне свое хозяйство: склад презервативов, ящики с пивом, водкой, коробки шоколада и сигарет.

Потом подошел хозяин. Невеликого роста мужичок по кличке Калина в кожаном черном плаще, с цепью на голой шее и в тупоносых туфлях с толстенными подошвами. Он пристально меня осмотрел, как тушу в мясном магазине:

– Иди к черту, – заключил он. – Ты в киоске не поместишься. Ты слон. В киоск залезешь – весь товар наружу, или подавишь. Иди к черту. Слышал?

– Нет-нет, ничего выносить не надо, я помещусь! – залебезил я.

– Да ты сначала отбей себе башку.

– Чего?

– Башку себе пробей, может, поумнеешь, – пояснил коммерсант. – Иди к черту.

– Ну, пожалуйста, – попросил я. – Возьмите меня. Я честный малый, бухгалтерии обучен, память на числа хорошая, никакой калькулятор не нужен. Скажи, Паш?

Паша что-то пробурчал.

– Пошел вон, – уже менее уверенно сказал Калина.

– Испытайте меня, я отслужу, не пожалеете.

– Да не люблю я больших, как ты не поймешь, – взревел Калина и схватил меня за грудки, будто поднял сноп сена на вилах. Он внес меня, как штангу, в киоск и втиснул между прилавком и товаром. Я понял, что вдохнуть здесь глубоко не получится.

Потом Калина обмяк и, тяжело дыша, вымолвил:

– Весь брак на тебе, дылда. Всё, что помято и разбито, твоя вина. Понял?

– Так точно.

– Смотри у меня.

Так я и вписался в Пашкин пересменок. Работали мы по очереди – то днем, то ночью. Павел днем норовил оттрубить, но вечернюю смену иногда мы вместе отстаивали. Ниночка стала капризничать, и друг мой рад был исчезнуть из дома, чтобы, попивая пиво, с пользой скоротать аспирантскую судьбину за торговлей. В ларьке и около он наслаждался свободой и как-то даже влюбился в уличную клоунессу, выступавшую с пантомимой на Старом Арбате. Ради нее он стал щеголем: прикупил у костюмера в Театре Вахтангова клетчатые штаны и сюртук из реквизита, к ним котелок и медный монокль. Я видел его, обсыпанного пудрой, вместе с вымазанной белилами клоунессой, уплетавшей бублик с батончиком «Марс», на шоколадной корке которого оставалась светлая полоска цинка…

Зарабатывал я прилично, и что-то во мне переменилось. Мне нравилось рисковать ради мечты об освобождении Веры, сладкое бесстрашие теперь поворачивалось во мне второй натурой и расправляло плечи.

Торговали мы всем подряд, без специализации. Промтовары шли пополам с бакалеей – жидкокристаллические календарики, часы, теннисные мячи перемежались с продуктами, миндальным ликером, водкой, пивом. Скоро я увлекся торговлей, ибо дело оказалось азартным и прибыльным, понемногу я стал хитрить: иной раз чванливого барыгу не отпускал без обмана, но бедных не нагревал никогда. Если хотел толкнуть свой товар мелким оптом – платил Калине налог. И вообще не смущался, поскольку арбатское наше дело было наваристым и опасным. Грабили нас регулярно. В соседнем киоске торговал кандидат философских наук, специалист по марксистской этике; его подозрительно часто грабили. Приходит раз к нам хозяин его киоска, заплывший хромоножка Толян-Сафари (его кто-то по ошибке подстрелил на бандитском сафари: когда псов с привязанными к хвостам консервными банками выпускают из фур-гона в лес и по ним лупят вдогонку из стволов), и спрашивает:

– Не пойму я его никак, философа своего. Вот вас сколько чистили?