У истока дней - Иван Алексеевич Бунин

– Это за что? – крикнул я, хватая Павла Петровича за руку.

– За то-то!

– Как «за то-то»? С ума спятил?

– А он чего растянулся?

– Да тебе-то какое дело?

– Знаешь, какое!

Павел Петрович глянул на меня веселыми, дикими глазами, тряхнул головою и, чувствуя себя вполне «удальцом», бешено дернул вожжи. Лошадь задрала морду и понеслась еще быстрее.

Мужик остался далеко сзади со своими криками и бранью. «Казак» подпрыгивал с чемоданом. Я еле удерживался за край шарабана. А впереди была гора и под горою овраг с самым коварным мостиком. Положение оказалось критическим.

– Гэй! Гэ-ей! – все азартнее выкрикивал Павел Петрович, потрясая арапником.

«Ради бога, потише!» – чуть не сорвалось у меня с языка… но я вовремя вспомнил, что в таком случае Павел Петрович погнал бы лошадь еще бешенее, и рискнул на противоположную тактику.

– Ух, здорово! – крикнул я с деланной храбростью, – вот это я понимаю, вот это – лошадка!

– А что? Я говорил тебе.

– Прелесть! – повторил я. – Замечательно идет!.. Только, кажется, наезжена плохо… не вымуштрована… Ведь, например, не можешь сразу пустить «ходой»?

– Как не могу? Ерунда!

Павел Петрович вскочил и сразу осадил лошадь на полгоре. Лошадь даже захрипела и, покачиваясь и упираясь, пошла дробным шагом.

– Каково? – мигнул Павел Петрович.

– Лихо! – сказал я и чуть не расхохотался.

От сердца у меня, признаться, отлегло. К тому же «опасность миновала», – мы поднимались в гору. Оглянувшись с нее, я увидел вдалеке мужика, над которым показал свою удаль Павел Петрович. Мужик ехал шагом и, сидя на грядке телеги, сосредоточенно глядел на нас.

– Вот он, голубчик! – заметил Павел Петрович и с веселым хохотом погрозил ему арапником.

«Из-за чего это он, – подумалось мне, – постоянно выкидывает такие штуки? Ведь далеко он не такой ʺразбойникʺ, каким хочет себя показать!»

С горы между тем показалась усадьба Павла Петровича. Он ударил по лошади, и минут через десять мы были уже на дворе.

III

– Обедать! – крикнул Павел Петрович на весь дом, входя в переднюю.

Горничная, сидевшая в ней, вскочила, усмехнулась и скрылась в комнатах.

– У меня строго! – заметил Павел Петрович и подмигнул ей вслед.

Обед, действительно, был подан скоро.

Мы сели за него вдвоем, потому что жены Павла Петровича дома не оказалось. Проголодавшись дорогой, я ел за двух и молчал. Павел Петрович только пил и первый начал разговор:

– Ты где обыкновенно обедал в Харькове? Небось все по кухмистерским?

– Нет, дома.

Павел Петрович улыбнулся.

– Дома? Навряд… Извини, если не поверю.

– Что же тут невероятного?

Павел Петрович махнул рукой:

– Да уж ваша братия известно как живет!

– То есть чья это «братия»?

– Да студенты и всякие такие… Все по кухмистерским. Конину жрут.

– Во-первых – я не студент, а во-вторых, и студенты не все одинаково живут…

– Что такое? – насмешливо-медленно перебил Павел Петрович и потом сразу сдвинул брови и заговорил строго и убедительно. – Да кому же ты рассказываешь? Я, брат, вдесятеро лучше тебя знаю эту компанию… Расскажи кому-нибудь другому.

Я удивленно поглядел на него, потому что знал, что он даже в университетских городах никогда не бывал.

– Да где же ты ее мог узнать? – спросил я. – Ведь ты…

– Ну что «я»? Как это «где»? Я, брат, когда жил в Москве…

Я не утерпел и в свою очередь перебил его:

– Да ты в Москве был еще трехлетним! Ты не видал ее…

Снова удивленный и строгий взгляд со стороны Павла Петровича.

– То есть как это не видал? Если ты не видал, это не значит, что я не видал.

– Конечно, из-за этого-то не значит. Но суть в том…

– Да я Москву как пять пальцев знаю.

– Ну опиши мне… Ну, хоть Кремль.

– Да я у тебя не на экзамене!

– Конечно, не на экзамене, но все-таки опиши, пожалуйста. Что ты там видел, например?

Павел Петрович вздохнул и покачал головою.

– Как это «что видел»? – спросил он с презрительным сожалением. – Что все видят, то и я видел.

– Ну что же все видят?

Павел Петрович начал злиться.

– «Сто видят»!.. «Сто видят»!

– Нет, ты дразниться-то погоди.

– Да ну понятно что! Дома, церкви, бульвары, магазины… Ты, братец, ей-богу, ошалел!..

– Стой! Стой! – завопил я. – Как «бульвары, магазины»? Да в Кремле, кроме дворцов, церквей и присутственных мест, ничего нету – ни бульваров, ни магазинов!

Павел Петрович, презрительно скосив губы, пожал плечами и спокойно, тоном, каким говорят с детьми, возразил:

– Да не обыкновенные же магазины, деточка! Ведь можно было догадаться, что я говорю про лавчонки, где продают… Ну, крестики разные, картинки… А ты, голубчик, воображаешь, что там магазины с зеркальными стеклами?

Я опять перебил:

– Погоди… а бульвары-то где ты видел?

– Я про бульвары и не думал говорить.

– Как не думал? Ты сказал: «Дома, церкви, бульвары…»

Павел Петрович откинулся на спинку дивана и развел руками:

– Это, наконец, черт знает что! Ты в глаза лжешь, – воскликнул он. – Уверяет меня про какие-то бульвары…

– Да как же не уверять? Как тебе не стыдно?..

– Ты, брат, беспамятен стал, как старая…

Окончание фразы было такое, которое передать нет никакой возможности. Я махнул рукой и смолк.

Помолчали…

Павел Петрович катал из хлеба шарики и насмешливо «играл» глазами. Я бесцельно глядел в окно на золотистый свет кроткого осеннего солнца.

Наконец, Павел Петрович выпил рюмку водки, понюхал, вместо закуски, кусок хлеба и, раскуривая папиросу, заговорил опять:

– А что действительно студенты кониной пробавляются, – я докажу тебе. Если ты ничего не читаешь, так я тебе помогу, дам «Отечественные записки», там даже рассказ про это напечатан. Здорово этих «ученых» прохватывают.

– То есть как «прохватывают»?

– Очень просто.

– Да за что прохватывать-то? Ведь нельзя же обидеть умного человека, если даже самым ехидным тоном сказать: «Ты конину ел…» Я, право, все-таки не думал, что ты о людях по кошельку судишь.

– А почему же и не судить! Не лезь в волки, когда хвост собачий.

– Хвост-то тут при чем?

Павел Петрович махнул рукой.

– Молчи, молчи, брат! Не связывайся! Ты, я вижу, еще многого не дотяпываешь.

– Как это «не дотяпываешь»?

– А то как же… Молодо-зелено… Я, брат, и не таких-то молодцов «остригал».

Павел Петрович поднялся.

– А самое лучшее, – докончил он, – оставить эту материю. – И, весело и хитро играя глазами, выпил еще рюмку и ушел спать.

IV

Я тоже пошел в кабинет и прилег на кушетке. Но заснуть не