У истока дней - Иван Алексеевич Бунин

– Сергей Сергеич Павловский, – ясно и вразумительно ответил мне контролер, выпуская букву «л».

Потом сейчас же сел и сделал вид, что его чрезвычайно интересует рассказ Павла Петровича.

Но Павел Петрович сказал торопливо «pardon» и крикнул горничную:

– Принесите рому или коньяку… хоть бутылку, да чаю Ивану Алексеевичу.

– Да там… нету-с, – ответила горничная.

Павел Петрович сделал строгий и удивленный вид.

– То есть как это нету-с? Давно ли я привез из города ящик?

– Когда-с? – наивно спросила горничная.

– Слушайте, что вам приказывают, и не смейте рассуждать, – сердито перебил Павел Петрович, нисколько не смущаясь.

Горничная, должно быть уже привыкшая к подобным штукам, молча скрылась. Когда же она принесла мне чаю, Павел Петрович уже не стал спрашивать про вино.

– И представьте себе, Сергей Сергеич, – говорил он, продолжая прерванный рассказ, – мне эта история вовсе не шутками обошлась: чистого убытку оказалось ни много ни мало… (позвольте, – заморгал он глазами, будто бы припоминая, – 800,1000,1025) да… верно, 1025 рубликов с копейками.

– Однако! – сочувственно сказал Сергей Сергеич.

– Да вы, может быть, не верите? Я вам покажу конторские книги.

Сергей Сергеич быстро взглянул исподлобья.

– Помилуйте! – воскликнул он. – Почему же я смею не верить? – И изящно хлебнул из стакана.

– Про что это? – спросил я Павла Петровича.

– А знаешь, про ту историю с волками, – ответил он совершенно спокойно.

– Про какую историю с волками?

– Разве не помнишь, волки пшеницу-то у меня летом испортили, – 25 десятин логовом поделали.

– Когда же это?

– Ах, боже мой! Да ты же ездил со мной осматривать поля.

– Я не жил лето в деревне.

– Ну так, значит, не ты, – протянул Павел Петрович, – так, так… не ты, действительно. Это мой шурин.

Сергей Сергеич, видимо, понял, что разговор принимает плохой оборот, и поспешил сейчас же переменить его:

– Вы что же, в университете в Харькове? Ну, что там новенького? Вы ведь недавно оттуда?

– Да, недавно. Нового, кажется, ничего нет.

– Я, видите ли, – пояснил Сергей Сергеич, – почему так интересуюсь Харьковом, что это, можно сказать, мой родной город; я там прожил около пяти лет. Славный город!

– Городишко, правда, недурной, – заметил Павел Петрович.

Сергей Сергеич криво улыбнулся.

– Даже не город, а городище целый, – сказал он и обратился ко мне: – Я думаю, он и теперь с каждым днем прогрессирует; кажется, там несколько месяцев тому реализовалась благая мысль: открылась бесплатная читальня.

– Да, да, – подхватил Павел Петрович, – открылась.

– Она уже несколько лет существует, – заметил я.

– О нет, – возразил контролер, – насколько я знаю, это учреждение для Харькова еще очень молодое.

– Кажется, четвертый год уже, – повторил я.

– Четвертый, четвертый, – подтвердил Павел Петрович.

– Удивительно! Как же это я смешал? – вздрогнул Сергей Сергеич плечами. – Ну да, в сущности, это не важно. Я хотел сказать…

– Конечно, ерунда, – весело перебил Павел Петрович.

Сергей Сергеич опять криво улыбнулся, кинул на него взгляд, но сейчас же поспешил придать своему желчному лицу спокойное выражение.

Наступило неловкое молчание. Я встал и пошел за папиросами.

– Куда ты? – спросил Павел Петрович.

– За папиросами. Я сейчас.

– Катерина, папирос! – закричал Павел Петрович, но сейчас же спохватился и прибавил: – Черт возьми, кричать приходится, – выписал себе электрических звонков и до сих пор не получаю.

– Какой же системы? – спросил Сергей Сергеич.

Брови Павла Петровича дрогнули, но он постарался сказать весело:

– Самой простой, но новейшей.

VI

– Вы, кажется, ярый последователь теории Толстого? – все хотите делать сами, – пошутил Сергей Сергеич, когда я вернулся.

– Страстный! – ответил я в том же тоне.

Тогда Сергей Сергеич сделал серьезное лицо и сказал:

– A propos, читали вы новую книжку Скабичевского: «Толстой как художник и моралист»?

– То есть барона Дистерло? – спросил я.

– Да, да, Дистерло, – поспешно подтвердил Сергей Сергеич и, показав таким образом, что он перемешал фамилии из-за «глупейшей» рассеянности, авторитетно начал делать критические замечания на «книжечку».

Потом перешел к самому Толстому, сказал несколько интересных фраз насчет его «теорий», прибавляя к ним, как к собственным мнениям: «мне кажется», «я думаю», – и наконец, доставая портсигар, быстро закурил папиросу, изящно помотал спичкой, элегантно бросил ее, откинулся к спинке стула и заключил:

– Мне, по правде сказать, жаль его: запутался старик!

Павел Петрович, дотоле молчавший, вдруг сказал:

– По-моему, даже не запутался, а просто спятил с ума! Иначе как же допустить, что богатый человек, бывший столько лет министром, ни с того ни с сего стал плести лапти?

– То есть как это «министром»? – раздраженно небрежным тоном спросил Сергей Сергеич.

– То есть так, – разве не поняли? – отвечал Павел Петрович, и глаза у него загорелись.

– Он не был министром, – продолжал Сергей Сергеич.

– Нет, был, – дерзко и грубо возразил Павел Петрович.

– Pardon, насколько я знаю…

– Мало знаете…

Сергей Сергеич поглядел, вздернул плечами, но, увидав у Павла Петровича совсем бешеные глаза, поспешил кое-как перевесть разговор на другое. Но Павел Петрович еще очень долго щурил левый глаз и с злобной улыбкой поглядывал на Сергея Сергеича. Тот старался не замечать этого. Он пустился опять высыпать свои знания по части модных толков: говорил очень много о женском вопросе, затем перешел к журналам, сказал с неприятной гримасой о их теперешней бессодержательности и, вспомнив о старых журналах, воскликнул с чувством:

– Да! Жаль, жаль «Отечественных записок»!

Разговор наш был прерван приездом жены Павла Петровича, очень похожей на бубновую даму. Когда она, переодевшись, вышла к чаю, Сергей Сергеич совсем оживился. Он встал и, расхаживая и покуривая, заговорил о деревенской скуке, в которую он, впрочем, «не попадет, если Павел Петрович позволит ему проводить свои вечера в его семействе», рассказал, с какими приключениями он будто бы добрался до станции, опять свел разговор на женщин, но уже в более легком, остроумном тоне, и т. д. и т. д.

Павел Петрович более всего хлопотал о закуске и выпивке и, подвыпивши, стал петь, принимая мужественные, удалые позы и стараясь своим громадным, необработанным баритоном заставить звенеть стекла. Сергей Сергеич подпевал тоже баритоном, только сдержанным, грациозно облокотившись на спинку стула и играя часовой цепочкой.

Я распрощался и ушел спать.

Часа в три ночи я услышал, что меня будят.

– Слушай! Встань-ка! – бормотал кто-то, дергая меня за плечо. Я чиркнул спичкой и увидел Павла Петровича.

– Хочешь выпить? – спрашивал он торопливо.

Я только мог расхохотаться. Павел Петрович пробормотал: «Ну, черт с тобой!» – и, закурив папиросу, лег около меня. Помолчав, он, наконец, выговорил угрюмо:

– Однако я эту дохлую личность за хвост да на солнце! Ей-богу! Опомниться даже не успеет.

– Кого? – спросил я.

– Контролеришку…

Я хотел было расспросить, в чем дело, но сон