Баллада о Сандре Эс - Канни Меллер

Мы дошли до самого фонаря. В воде виднелись отражения наших лиц.

– Может быть, вернемся? – боязливо предложила я. Мне было как-то не по себе от того, как он молча смотрел на воду.

– Я все еще люблю ее. И всегда буду любить. До самой смерти.

– Почему же вы не скажете ей об этом?

– А что это изменит? У нее ведь два сына, да? Может быть, стоит подумать о них?

– Ребекку никто не спрашивал, хотела ли она появиться на свет. Хотела ли она в приемную семью…

Вообще-то я не собиралась говорить о девочке, фотографию которой видела в комнате Юдит, но ее лицо маячило у меня перед глазами. Особенно взгляд, который будто пытался что-то сказать мне. Ей было девять, а десять так и не исполнилось. Зачем же я так жестоко напомнила Бенгту о ней? Я набросилась на него с расспросами, стараясь вытащить на свет божий все, что он так долго прятал. Почему я была так немилосердна?

Бенгт Мортенсон отвернулся и медленно опустился на скамейку, которая стояла на краю пирса. Я не сразу поняла, что он плачет.

– Она и про Ребекку тебе рассказала?

– Не совсем, – ответила я. – Я увидела фотографию.

– Я не знал, что у нас будет ребенок. Юдит рассказала мне об этом однажды вечером, когда мы катались на машине. О том, что ее уговорили отказаться от дочери еще в роддоме. Просили подумать о ребенке – что за жизнь ждет его у матери-одиночки, да еще и еврейской беженки? Бедная Юдит, она не устояла. Она думала, что заберет Ребекку, как только устроится получше, а на самом деле ей подсунули бумагу, в которой было написано, что она отказывается от прав на дочь. Ей не разрешили даже встречаться с ней, таково было требование приемных родителей. Когда Юдит рассказала о дочке, я решил во что бы то ни стало ее найти. Поиски увенчались успехом: я отыскал девочку в Емтланде. Встреча с ней была настоящим чудом. Тоненькая темноволосая девочка с большими глазами и серьезным взглядом. Приемная мама сразу поняла, кто я такой. Я стоял на лестнице и ждал, когда она выйдет… наша дочка. Моя и Юдит…

У него затряслись плечи. Мне стало тревожно: мы сидели у самой воды, одежда намокла от снега.

– Может быть, вернемся? – снова предложила я, но он хотел продолжать.

– Я встречался с ней дважды, хотя Юдит запретила мне ездить к девочке. Но я думал, что смогу все исправить. Марианна согласилась на развод. Я нашел ей квартиру и радовался, что больше ее не увижу. Детей у нас, к счастью, не было. Когда я думал о семье, то перед глазами были Ребекка, Юдит и ее сыновья. Хотел купить дом за городом, представлял себе, как Ребекка играет в саду… как мы все сидим за столом в тени деревьев. Зеленый стол и стулья, желтый зонтик от солнца. У Ребекки была бы настоящая семья, а я стал бы отличным папой. Какой я был дурак! Я думал, что Юдит так же легко развестись, как мне, и что Ребекка будет счастлива обрести настоящих родителей. На самом деле все обернулось несчастьем. Когда я приехал в Емтланд во второй раз и стал поджидать у школы – приемная мать запретила мне приближаться к их пасторской усадьбе, – то увидел, как Ребекке тяжко. Мы отправились на прогулку вдоль берега… Дело было осенью, дул ветер, и она так дрожала, что с трудом отвечала на вопросы. Я хотел ее обнять, чтобы согреть, но девочка испугалась и отшатнулась. Я не понимал, что поступаю неправильно, и думал, что ей просто нужно время, чтобы привыкнуть. Через несколько недель пришло письмо.

Бенгт встал и так резко сунул руки в карманы, что швы затрещали.

– Она утонула. Наверное, несчастный случай. На похороны нас не звали. Письмо было отправлено после похорон.

Я сглатывала и сглатывала, чтобы избавиться от накатившего вдруг удушья, потом меня стало трясти, зубы застучали, и я ничего не могла с этим поделать. Слезы потекли ручьем.

Бенгт обнял меня и прижал к себе, гладя по спине, чтобы легче плакалось. Запах мокрой шерстяной ткани щекотал нос.

Не знаю, откуда взялись эти слезы, как во мне умещалось столько боли, о которой я даже подумать не могла.

Наверное, мы долго стояли на пирсе. Ни я, ни Бенгт не спешили уходить. Он был стариком, но казался мне папой. А я – может быть, я была, как Ребекка?

В санаторий мы возвращались медленно – потому, что устали, и еще потому, что о многом хотелось поговорить.

Я рассказывала о маме, которая погибла так же, как Ребекка. Отправилась плавать и не вернулась. Халат остался на берегу, а я сидела и ждала всю ночь.

Бенгт крепко обнял меня – как папа или как дедушка.

– Это было за несколько дней до дня моего рождения. Мама и подарок приготовила. Я знала, где он лежит, но открывать не собиралась. Слишком уж злилась на маму, до бешенства. Она ведь меня бросила, и пусть не думает, что подарок меня задобрит.

– А ты уверена, что…

Я не дала ему договорить. Я так много думала об этом, прокручивала все это в голове снова и снова: что случилось – переоценила ли она свои силы, ошиблась в расстоянии, а может быть, буря началась, когда она уже слишком далеко заплыла?

– В тот день ветер дул с самого утра. И дождь шел, но к вечеру закончился. Тогда она и взяла халат и отправилась на берег. Помню, как она нагнулась ко мне и обняла, а потом как будто оторвалась через силу и отвернулась. Я просилась пойти с ней, но она велела мне ждать дома. У меня ведь была такая прекрасная книжка.

– Голубушка… – Бенгт погладил меня по щеке.

– Она так часто грустила. Ее печаль была частью нашей жизни. Я думала, что все мамы как она. Подарок я выбросила в мусорное ведро, даже не открыв.

Он погладил меня по голове, и это было приятно.

Домой я ехала в промокшей насквозь одежде, но не мерзла. Бенгт сказал, что я могу приезжать в гости, когда захочу. Или когда мне понадобится. Мне уже давно такого не говорили.