Третья штанина - Евгений Алехин

– Ну что такое? – спросил я. – Что случилось?

– Ничего, – ответила она.

– Васильева моя дорогая, не плачь, пожалуйста.

Вдруг немного успокоилась. Потом встала и пошла переодеваться. Путилов прижал и поцеловал Вику в уголке, – заметил я боковым зрением. Видно было, что Вика – как бы и его девушка, но она не хочет этого показывать на людях. Странно, ведь я всего несколько месяцев назад считал, что влюблен в Вику. А она и рядом не валялась с Васильевой или с Надей. С девушками, которые любили меня. Вот так, как-то неестественно.

Скоро я узнал, что мои работы прошли – меня допустили до вступительных экзаменов во ВГИК, – на другой вариант я, признаться, и не рассчитывал. И тогда я опять засобирался в Москву.

Только сначала мы еще раз переспали с Васильевой, это было так хорошо, что я даже думал остаться. Впервые за долгое время ко мне вернулось чувство реальности, которое я как будто утратил еще осенью – где-то между свободным танцем, моим глупым актерским этюдом про больную любимую девушку и письмом из Москвы. Мне было так хорошо с Васильевой, что даже не верилось. Я уткнулся носом между ее грудей, сосредоточился на этом ощущении, сосредоточился на ощущении себя внутри нее, мысленно произнес «спасибо» и в своем сознании воспользовался функцией Save. Я кончил на ее живот, я вылился весь, но у меня все было под контролем: я вышел в меню, выбрал Load и опять проиграл этот момент, который вмещал в себя вечность.

Мне казалось, что я могу так делать бесконечно. Но настало утро, настал день, и мне пришлось уйти.

– Ты когда уезжаешь? Ты придешь еще? – спросила она.

Я ответил, что приду. Но это все пахло долгой счастливой жизнью, и я не осмелился.

* * *

За несколько дней до отъезда я зашел в гости к Ибрагимову. Зайди ко мне до отъезда, говаривал тот, зайди непременно. Поэтому я великодушно решил позволить ему поучить меня жизни, направить на путь истинный. Он открыл, лысый, бородатый, в шортах, похожий на монаха в своей хижине, сел себе на стул за компьютером, ножки под себя подогнул, а меня в кресло усадил, и давай о творчестве, о поэзии. О литературе, значит, а я вижу, что и в компьютере у него включены стихи, то есть редактировал он себя любимого перед моим приходом. Потом он мне прочел стихи одного парня, который похож на меня был, да умер, в чем пьянство ему и помогло немало.

– Ну, как тебе?

– Да не очень.

– Тогда еще это.

Он еще почитал книжку этого парня. Парень, мол, был славный, талантливый. Но нрава такого, что не прожил долго.

– Не нравится мне, – говорю, – да и вообще не понимаю я стихов. Свои мне еще ничего, ну и у Маяковского вроде тоже ничего.

И еще Ибрагимов, как обычно, говорил, что пишу я хорошо, но как будто хожу возле сортира, вместо того чтобы видеть прекрасное. Это он рассказы мои почитал.

Но, Александр Гумерыч, ведь все, что я пишу, – о любви и о прекрасном, говорю ему.

– Но ведь Достоевскому не нужно было материться. Толстому не нужно было материться, – ответил он.

У Толстого и получалось-то не особо, говорю. Но и дело ведь совсем не в этом. Какая разница: материться – не материться. И то и другое может быть хорошо. Единственное, что имеет значение, чтобы было интересно.

Ну и дальше эти разговоры о том, как творческому человеку вообще справиться со всей этой жизнью. Как быть. И за каким хреном я сваливаю в Москву, ведь она, дескать, меня съест, как многих съедала? Да нет же, просто хочется отсюда куда-нибудь, в Москву, в Грецию, в Индию, в Задницу, только бы туда, где нас нет. И еще я в монастырь думал свалить какой-нибудь, а то не пойму, куда себя деть. Если ничего не получится, если не поступлю в Москве, обязательно всерьез подумаю насчет монастыря.

– Интересно, – говорит Ибрагимов, – ты помнишь, я тебе советовал. Года два назад.

Да помню я это. Но я не потому, что по Господу душа моя истосковалась, просто хочется туда, где все не так. И еще подумать хочу.

– Ну, в монастырях тоже надо будет работать.

– Что сделать. Везде надо.

– Интересно. Очень интересно, что ты об этом заговорил.

И тут мы пошли-поехали. Совесть – говорю. Вот вам и Бог, и Любовь, и Творчество. Все – совесть. Нужно жить по совести. Иначе ничего хорошего вам не светит. Все в тартарары свалится, если не по совести. Хочу жить по совести, вот моя вера. А религия, все прочее, не знаю – не знаю. Не нашел пока себе подходящую, наверное, потому что не искал, из-за этого скорее всего. Но я чувствую, что совесть – самое важное в жизни и что ее просто называют по-разному, но это она в центре всего. Она – Бог.

– Что же тебе совесть позволяет и чего не позволяет?

– Ну, ты чувствуешь, что так делать нельзя, и не делаешь. А если делаешь, то потом все как-то не так, как зуд в заду.

– А твоя совесть позволяет тебе пить?

От этого вопроса стало странно. Пьянство и совесть существовали у меня в голове, как-то не пересекаясь. Вопрос был инородным для моего сознания.

– Я у нее на эту тему не справлялся.

– А ты справься.

– Позволяет, – говорю не очень-то уверенно, – это дело не подлое. Вроде не подлое.

К тому же сейчас я не так, как раньше, – давление, все такое. Нельзя, сильно не разгуляешься. А может, вот и есть знак – давление? – предполагает он.

Да, если по совести, то все будет в порядке, говорит. Он был так же молод, как я, около сорока лет назад. Да и всю жизнь были проблемы, тоже не работалось, как нормальным людям. Творчество, будь оно неладно, но теперь вот, с Божьей помощью появилось и жилье в центре города, и милая сердцу литературная мастерская «Аз». Теперь он сидит каждую среду с творческими ребятами. И все прочее, и ну их всех куда подальше.

И еще Ибрагимов спросил:

– Чего ты вообще хочешь? Ты можешь сказать, что тебе нужно в жизни?

И из меня выскочил ответ, хотя я на эту тему не сказать чтобы думал. А вышло, как будто я ходил неделями и ждал, ну когда же, когда же кто-нибудь спросит, как оно у меня, чего мне надо. Поймет и оценит.

Есть три вещи, говорю я ему. До них как будто меня не существовало. Первое – что у женщины между ног. Это меня волнует с шести лет, как я узнал, откуда дети берутся. Когда мне было 13 – я смог отлично разузнать, что такое пьянство, и подружиться с ним. А в 15 я начал читать книги – и к двум предыдущим темам прибавилась литература. Значит, такие этапы:

1) с шести – что у женщины между ног;

2) с 13-ти – что у женщины между ног и пьянство;

3) с 15-ти – что у женщины между ног, пьянство и литература.

И до сих пор так все и остается. На этом и держится мое «я». Так я сказал.

Он показался мне очень довольным моим ответом, так же, как я вопросом, только неодобрение высказал по поводу того, что я закладываю с тринадцати лет. Ибрагимов сказал: