Трепет намерения - Энтони Берджесс

— Позвольте только,—сказал Хильер,—записать следующую бутылку на мой счет.

— У меня другое предложение: кто съест меньше, тот и будет оплачивать спиртное.

— Тогда уж мне точно придется раскошелиться,—сказал Хильер.

— Боюсь, что маленький нахал просто подорвал вашу веру в себя. За столом поджарый человек—опасный соперник. Не бойтесь толстяка, который, посмеиваясь, набивает свою утробу. Это только показуха. Скажите, вы любите заключать пари?

Хильер почувствовал, как в закупоренном чане начался процесс ферментации, и, словно под давлением Schaumwein[67], выпалил, неожиданно для самого себя:

— Ваши условия?

— Сумма на ваш выбор. «Дуэль желудков» интересует меня сама по себе.—Мисс Деви звонко расхохоталась.—Тысяча фунтов вас устроит?

Хильер прикинул, сможет ли он в случае поражения списать всю сумму на путевые расходы. Впрочем, какая разница? Чек за подписью Джаггера—это просто бумажка.

— По рукам,—сказал Хильер.—Блюда заказываем по очереди. На тарелках не должно оставаться ни крошки.

— Прекрасно. Начинаем, не откладывая. Они приступили к кефали с артишоком.

— Только не так быстро,—сказал Теодореску.—Торопиться нам некуда. Кстати, о шампанском. В свое время, кажется, в 1918 году—да, ровно через двести лет после того, как игристое вино Отвийе получило свое нынешнее название,—была попытка канонизировать изобретателя шампанского Дома Периньона[68]. Из этого ничего не вышло, хотя многие, я вам скажу, удостаивались канонизации и за меньшие заслуги.

— Намного меньшие,—подтвердил Хильер.—Я бы с большим удовольствием искал заступничества святого Периньона, чем святого Павла.

— Вы, значит, верующий?

— Как вам сказать… Пожалуй, уже нет. (Осторожно… осторожно.) Я верю, что у человека есть право на выбор. Я признаю основной догмат христианства—свободу воли.

— Вот и замечательно. Неплохо бы и нам реализовать свое право на выбор…

Он подозвал официанта, и к ним подошел предупредительный рыжеусый человек. Это был сам старший стюард. Хильер и Теодореску заказали по два блюда. Хильер—филе палтуса «Королева Елизавета» в белом соусе. Теодореску—креветки, запеченные в тесте с соусом «Ньюбург». Хильер—souffle au foie gras[69]с мадерой. Теодореску—ломтики авокадо с черной икрой и холодным сбитым соусом.

— И еще шампанского,—сказал Теодореску. Они приступили к еде, а сидящие поблизости пассажиры, слышавшие об условиях состязания, стали с интересом следить за его ходом, забыв о собственных тарелках. Теодореску с похвалой отозвался о черной икре, венчавшей ломтики авокадо, и спросил:

— А где находился ваш католический колледж, мистер Джаггер?

Стараясь не отвлекаться от еды, Хильер небрежно бросил:

— Во Франции.—Что-то он чересчур разговорился, а надо бы сохранить инкогнито. — В Кантенаке, к северу от Бордо. Но вряд ли вы знаете этот городишко.

— Кантенак? Кто же не знает Кантенак или, по крайней мере, вино «Шато Бран-Кантенак»!

— Конечно,—сказал Хильер,—но мне показалось, что вина вас не интересуют. Да, барон де Бран прославился еще своим «Мутон-Ротшильдом».

— Однако странное место для воспитания юного англичанина. Наверное, ваш отец был как-то связан с виноградарством?

— Моя мать была француженкой,—солгал Хильер.

— Правда? Какая у нее девичья фамилия? Возможно, я знаю ее родственников.

— Сомневаюсь. Она происходила из ничем не примечательного семейства.

— Но, насколько я понял, техническое образование вы получили в Англии?

— В Германии.

— Где в Германии?

— Предлагаю,—сказал Хильер,—filet mignon a la romana[70], фигурную лапшу и кабачки.

— Прекрасно. (Старший стюард заскрипел карандашом.) И, пожалуй, жареной ягнятины, но чтоб с прослойками жира. И жюльен из швейцарского сыра с зеленой фасолью и сельдереем.

— Еще шампанского?

— Я бы предпочел что-нибудь покрепче. В пятьдесят пятом году было прекрасное бордо. Может быть, «Лафит Ротшильд»?

— Лучше не придумаешь!

— А для вас, дорогая?

Мисс Деви так и не доела кэрри, хотя все-таки с большей частью управилась. Она заказала обыкновенное крем-брюле и бокал мадеры. Шампанского ей было достаточно: глаза мисс Деви светились, причем не тлели, как джунгли, а сверкали, как Нью-Дели. Когда Хильер увидел, что в ожидании филе-миньона Теодореску жадно откусил кусок хлеба, ему стало не по себе. Что-то здесь не то, надо не спускать с него глаз. Обеденный зал постепенно пустел, престарелые музыканты удалились, и их место занял эстрадный ансамбль. У сидевших поблизости пассажиров интерес к состязанию заметно поугас, на сытый желудок они воспринимали его как бессмысленное обжорство. Мужчины окутывали себя голубым дымом, потакая очередной слабости—на этот раз роскошным кубинским сигарам. Уолтерсы сидели все там же: девушка читала, Алан посасывал коньяк, миссис Уолтерс курила, мистер Уолтерс куксился.

— Так где в Германии?—спросил Теодореску, разрезая филе.—Я очень неплохо знаю эту страну, да и другие страны тоже—куда меня только не забрасывали дела бизнеса!

Хильер воспринял это как предупреждение.

— Я изучал пишущие машинки после войны. В Вильгельмсхафене.

— Как же, знаю. Некогда крупная военно-морская база, а сегодня заурядный прибрежный центр легкой промышленности. Вы, возможно, встречались с герром Лутвицем из «Олимпии»?

Хильер нахмурился, выигрывая время.

— Нет, герра Лутвица я что-то не припомню.

— Ах да, я перепутал, он же не в «Олимпии» работает.

Подали жареную ягнятину. Она оказалась восхитительной, чего нельзя было сказать об обороте, который принимала беседа.

— А в чем состоит ваш бизнес?—спросил Хильер.

— Чистая купля-продажа,—ответил Теодореску, тяжело пожав плечами. Хильеру показалось (хотя он и не был уверен), что Теодореску уже без особого желания отправил в рот очередную порцию жюльена.—Я ничего не создаю. Трость надломленная[71]в великом—вашем великом—созидающем мире.