Перекресток Старого профессора - Александра Миронова

– Вовсе нет, – возразил он, – тебе просто неловко в таком виде. Ты вульгарна и сама осознаешь это.

– При… – Мона вовремя прикусила язык, – правы, да, вы правы. – Она распахнула соседнюю дверцу и уставилась на ряды обуви. С этим было попроще. Остановила выбор на бежевых лодочках. Ловко надела. И посмотрела вниз – платье облегало торчащие соски и выглядело это действительно вульгарно. Наконец-то Моне стал понятен смысл этого слова. До этого ей казалось, что вульгарность это нечто применимое только к вокзальным проституткам.

– Я бы хотела одеться. – Повернувшись, она решила настоять и отметила странную полуулыбку на лице у Кирилла, словно своей настойчивой просьбой она ему угодила, а не разозлила.

– Нет, – покачал он головой, – пусть это будет твоим наказанием за опоздание. Сегодня я добрый.

Он протянул ей руку, и Мона взяла его под локоть. На миг оказалась совсем близко и почувствовала горький запах туалетной воды. Быстро подняла глаза: а он ничего! Но тут же отогнала от себя эту мысль.

Молча они пошли по коридору. В какой-то момент Кирилл свернул направо в один из многочисленных рукавов, словно паутиной опутавших главный проход, и вскоре они приблизились к лестнице, ведущей вниз. Вот она действительно напоминала все те многочисленные лестницы, которые Мона видела в фильмах в детстве – по таким принцессы сбегали к своим принцам. Она вдруг вспомнила, что тоже мечтала о том, что настанет день, когда в длинном подвенечном платье она спустится по лестнице, папа будет держать ее за руку, а у подножия будет стоять прекрасный принц и смотреть на нее влюбленными глазами. Какой же дурой она была в детстве!

Вот она реальность – по красивой лестнице она идет в прикиде дешевой проститутки под руку с психом.

Они спустились в огромный мраморный холл, и Мона словно очутилась в другом доме. Возможно, другое крыло, кардинально отличающееся от того, где ей довелось побывать прежде.

Белые с розовыми прожилками мраморные полы, молочные стены, возле них мраморные постаменты в тон полу, на них – крупные вазы. В вазах свежие цветы. Розы. Метровые розы.

Огромная сияющая хрустальная люстра под потолком. Какое странное место. Как-будто некто вообразил себя арабским шейхом, а то и южанином-рабовладельцем, и отгрохал дворец, достойный киносъемки. Словно прочитав ее мысли, Кирилл поинтересовался:

– Мария, вам это помещение ничего не напоминает?

– А что мне это должно напоминать? – По коже побежали мурашки, но голос Кирилла обволакивал и увлекал в другое измерение.

– Ну как же?

– Да не знаю я, дом чей-то? – передернула плечами Мона, проклиная психа с его дурацкими наказаниями. Надо было вообще голой идти к ужину.

– Первый бал Наташи Ростовой.

– Наташи кого? – удивилась девушка, делая шаг в сторону и позволяя мужчине открыть ей дверь в столовую.

Огромный дубовый стол искусно декорирован свечами и живыми розами. На столе блюда, источающие божественный аромат, прикрыты металлическими колпаками. Живот у Моны скрутило окончательно, и она почувствовала, что если немедленно что-нибудь не съест, то просто умрет с голоду.

Кирилл отодвинул один из массивных дубовых стульев, в бесконечном количестве окружавших стол, давая девушке возможность присесть. Накрахмаленные белоснежные салфетки, столовое серебро. Роскошь и богатство на таком уровне, что даже папе с его возможностями было далеко. Кто же он такой, этот Кирилл? И тут Мону осенило:

– Слушай, а ты не…

– Слушайте, – изящно перебил ее Кирилл, присаживаясь на стул и кладя хрустящую салфетку на колено.

– Слушайте, а вы не вроде того извращенца, ну из этой книги, про пятьдесят оттенков, как его там звали? Актер еще такой симпотный его играл.

– Мистер Грей?

– Да, он!

– Нет, я не из тех извращенцев, – слегка улыбнулся он, поднимая одну из начищенных до блеска крышек и откладывая ее в сторону:

– Я не собираюсь вас насиловать, если вы об этом.

– Да? Тогда на фига это платье? Фу, спаржа, – скривилась Мона при виде зеленой закуски.

– Не «фу, спаржа», а «я, пожалуй, воздержусь», – поправил ее Кирилл и положил ей в тарелку несколько стебельков, – попробуйте. Повар готовит ее исключительно. Свежайшая, приготовленная аль денте.

– Аль чего?

– Ничего, попробуйте, – вздохнул Кирилл, накладывая себе в тарелку щедрую порцию, – Мария, что будете пить?

– Ершик.

– Есть белое или красное вино.

– А маргарита?

– Вам белое или красное?

– Белое.

Кирилл налил Моне в хрустальный бокал немного, после чего они молча приступили к трапезе. Девушка без энтузиазма жевала спаржу, не решаясь спорить с пленителем и злить его по пустякам. Исподтишка разглядывала обстановку. А чувак-то явно при деньгах. Все деревяшками обклеил, портреты нацепил на стены, типа это его родственники, витражи разноцветные в высоких окнах. Ничего так. Да и тарелки с бокалами у него красивые. Интересно, откуда бабло?

– Вы станете моей Галатеей, Мари, – Кирилл отвлек Мону от размышлений.

Она посмотрела на своего мучителя – в неверном свете свечей его лицо показалось даже красивым. Прямой крупный нос, чувственные губы, глаза цвета северного моря. Внезапно ей показалось обидным выглядеть дурой в его глазах. Она понятия не имела, кто такая эта Галатея, поэтому на всякий случай ответила обтекаемо:

– Как скажете.

Кирилл усмехнулся, и лицо снова исказилось, от красоты не осталось и намека. Редкий случай, когда улыбка только портит человека.

– Вы ведь понятия не имеете, кто такая Галатея, не так ли, Мария? Кто такой Пигмалион? Ну хотя бы имя Бернарда Шоу вам что-нибудь говорит?

– Говорит, – огрызнулась Мона, имевшая самое смутное представление о Бернарде Шоу, Пигмалионе и дурацкой Галатее. Никогда раньше ее это не беспокоило, а сейчас почему-то задело, – я, между прочим, в Англии училась, – с гордостью возвестила она. Судя по тому, как звучало имя, этот самый Бернард был англичанином.

– Я дам вам прочитать «Пигмалиона», чтобы вам было проще понять, о чем я толкую. А если будете хорошо себя вести, то разрешу ходить в библиотеку.

– Вот радости-то, – фыркнула она, ковыряя вилкой очередную веточку спаржи и разделяя ее на две части.

– Здесь нет телевизора и Интернета, в осеннее и зимнее время может быть очень тоскливо. Я, конечно, разрешу вам выходить из дома, прогуливаться в парке. Вы же помните, что ваша жизнь в моих руках, и я уверен, что не будете делать глупостей. Но вряд ли вам захочется бродить под проливным дождем по грязи. А осенью здесь, к сожалению, очень грязно. Редкая машина проедет и птица пролетит. Делать абсолютно нечего. А скука, знаете ли, одно из самых худших наказаний.