Песни/Танцы - Алексей Викторович Ручий

в наших руках, — любимое дело пустословов. Каким бы талантливым ни был человек, на одном чистом воздухе он своего благосостояния не построит. Поэтому у любого менеджера в любой компании, даже с самой гибкой системой окладов-бонусов-вознаграждений, есть потолок, выше которого менеджер не прыгнет. Если здесь реально заработать тридцать тысяч в месяц, ты их при должном рвении и заработаешь. Но никак не пятьдесят и тем более не сто.

Поэтому какой я вижу свою жизнь через год? Да такой же. Главное, чтобы не было хуже. Не стоит сбрасывать со счетов финансовый кризис, который, между прочим, никто не ждал. Что я напишу в анкете? Да все что угодно: приобретение собственного жилья, создание семьи, начало своего дела, но только не правду. Люди не любят правду, я уже говорил.

В остальном — собеседование как собеседование. Дежурные вопросы, дежурные ответы. До чего же скучная, должно быть, у людей работа: собеседовать других людей. Да и вакансия соответствующая: менеджер по продаже сантехники. Спрашивается, набором каких уникальных знаний надо обладать, чтобы продавать унитазы и ванны?

Видимо, здесь считали иначе, потому что моя кандидатура не подошла. Я это сразу понял. Хоть мне и сказали, что позвонят. Пусть эти байки рассказывают своей бабушке. Лучше бы честно сказали: вы нам не подходите. Вы не сможете продавать унитазы, потому что это требует максимальной самоотдачи, а вы этого сделать не можете, не можете мобилизовать все свои духовные силы во благо фаянсовых друзей человека. Как-то так.

Между вторым и третьим собеседованием у меня было два часа свободного времени. Офисы обеих компаний находились не так далеко друг от друга, поэтому я решил не прибегать к услугам общественного транспорта, а не спеша прогуляться по улице. Ощущения от собеседования в офисе унитазного гегемона остались противоречивые. Появилось чувство голода.

Поэтому я зашел в первое попавшееся кафе и пообедал. Кафе оказалось недорогим, и я смог позволить себе и первое, и второе блюда, и даже компот. Потом я заглянул в попавшийся на пути магазин старой книги и приобрел по дешевке томик Маяковского издания конца семидесятых годов прошлого века.

Интересно, а Маяковский расписывал свою жизнь на год-два-три вперед? Интересно…

Может, когда сидел в Бутырке, и расписывал: через столько-то я отсижу столько-то, через столько-то меня наконец выпустят… Может быть, только вряд ли. Поэты не живут придуманным будущим, они это будущее громогласно призывают. Тем более футуристы…

Третье собеседование почти не отложилось в памяти. Все происходило так же, как и на первых двух. Может, анкета была чуть поменьше, чем на втором, а вопросов чуть больше, чем на первом. Хотя спрашивали в основном то же самое. Единственный вопрос, который врезался в память:

— Вы делали когда-нибудь что-нибудь такое, о чем приходилось жалеть? Или что-нибудь такое, за что вас осуждали?

Не знаю, какой смысл вкладывался в этот вопрос и какой от меня ждали ответ. Я не привык жалеть о содеянном, хотя уколы совести за некоторые поступки мне и приходилось испытывать. Но жалеть… Нет, это слишком мелко и глупо — ковыряться в прошлом. Накручивать себя из-за того, чего уже изменить нельзя. Тем более, наживать головную боль от чьего-то осуждения. Ошибаются все, а кто не ошибается — тот либо гнусный лицемер, либо, что вероятнее, остывший труп.

— Как только благоразумие говорит: «Не делай этого, это будет дурно истолковано», я всегда поступаю вопреки ему, — ответил я.

На меня вопросительно посмотрели.

— Это Ницше.

— И что вы хотели этим сказать?

— В сущности ничего. Я люблю рисковать. А когда рискуешь, мало задумываешься о последствиях. Возможно, в будущем о многом придется пожалеть, и уж осуждения избежать точно не получится. Только все это будет в будущем, а сейчас мне надо делать выбор, и я его делаю. Поэтому вряд ли… Вряд ли я о чем-либо когда-либо жалел — я бы так сказал.

— Мы вас поняли.

Сомневаюсь. Сомневаюсь, что меня поняли или поняли Ницше. Но это не важно.

Как ни странно, но на этом собеседовании я произвел благоприятное впечатление. Должность менеджера по продажам сервисной техники. Всяких уборочных машин и тому подобных агрегатов. Меня пригласили на стажировку. Я сказал, что должен еще подумать и только после этого смогу дать окончательный ответ. Мне сказали: всегда пожалуйста и дали визитку с контактным телефоном. Старик-Ницше не подвел. Никогда не подводил.

Домой к Стасу я вернулся под вечер, к тому времени он уже пришел с работы и пил пиво, слушая музыку на компьютере. Я спросил, как его дела.

— Отлично, — ответил он, — а у тебя?

Я рассказал ему про облом на филфаке.

— Ну и не переживай. Восстановишься по специальности, ты ж юрист тем более, или на следующий год поступишь на первый курс. Возьми лучше пива в холодильнике.

Я заглянул в холодильник. Там стояла пара бутылок пива, лежала кура-гриль и свежие овощи. Я достал одну бутылку и куру.

— А с работой как?

— Был сегодня на трех собеседованиях.

— Что предлагают?

— Работу предлагают.

— И как?

— Не очень.

Мы рассмеялись.

— Знаешь, по-моему, идеальной работы просто не существует в природе. Мне моя работа до кризиса еще более-менее нравилась: деньги, по крайней мере, были, а теперь что-то не очень: и денег мало стали платить, и начальство косо смотреть… Короче, как ни крути, а работа является хорошей только первые месяца три, ну, полгода — максимум. А потом она становится обычной работой. И это уже совсем другая песня. Пойдем покурим?

— Пойдем.

И мы пошли на балкон, я на ходу открыл бутылку пива. День прошел — и слава богу, так, кажется, говорилось у классика при описании образа жизни Обломовки, служившей литературным эталоном русского поместья девятнадцатого века. В двадцать первом веке эта установка продолжала эффективно работать, что свидетельствовало лишь о ее универсальности. Видимо, в ней было заложено нечто большее, чем просто слова. День прошел — и слава богу. Нас ждали новые дни, новые песни и новые пляски в этом неспокойном мире.

Танец в шумах

Мелкие песчинки духа шумов. Шум гуляет повсюду. Днем и по ночам я слышу шумы, тысячи их отголосков и оттенков. Розовый, коричневый, белый. Где-то в глубине темных провалов мироздания плачут низвергнутые боги.

— Эй, человек!

Кто-то шевелится во мгле, силуэт неразличим. Стервятник бытия. Наши камни, пущенные в других, возвращаются к нам, они летят слепо: ударяя в тела, чресла, лица. Публичный дом затравленных паучих.

Я смотрю вверх:

— Звезды, дайте прикурить от своего огня!

Смех. Тысячеголосый, неукротимый, мечущийся. Ах-ха-хах. Это парни из гильдии убийц, я их знаю. Вспарывают брюхо и выпускают кишки. Смерть крушит матрицу планеты.

Посреди города высится Зиккурат. Темные жрецы поют с вершины свои песнопения. Их голоса сливаются в мутный поток, который лентой Мебиуса опутывает город. Где-то играют джаз. Где-то звучит стон испускающей дух жертвы. Это город белого шума, этот город — Белый шум. Я изучаю его реальность.

Изгои. Убийцы, мародеры, беглые каторжники. Люди с ликами чудовищ. Пустота — это радость, ведущая в бесконечную тоску. Песни падших женщин.

— Они вероломны, тебе не кажется?

Чуть приподнята бровь, рассеченная зигзагообразным рубцом. Глаза, налитые кровью.

— Они — соль земли, пуповина Вселенной. Они поют свои хоралы из утробы матери. Ты в курсе.

Все в курсе. Очевидность — это сонм тенистых раздумий. Это люди с крабовыми клешнями вместо ладоней.

— Когда я работал в доке, у нас был парень с татуировкой в виде жука-скарабея, ползающего в женской матке.

Белый шум. Этот город сидит в моей памяти. Я возвращаюсь сюда уже много столетий. Квинтэссенция нашей искореженной и извращенной реальности. Город всех тех, кто вне закона. Табу для сверкающей в лепестках гармонии.

— Всецело.

— Ага.

Так проходят секунды, так умирают минуты, так ветры уносят часы, огонь сжигает года, черный эфир растворяет тысячелетия. Чадо своих детей.

Мы порождаем его, а он порождает нас. Все просто. Хромосомные кастраты вакуумом уничтожают время. Я веду диалог с ним.

— Как думаешь, что происходит в эту самую секунду на другой стороне планеты?

— Дети линчуют отцов.

Новые горизонты — Песнь 3. Куплет 1

Я вышел из здания бизнес-центра, где располагался офис компании, в которой я теперь работал, где-то в начале седьмого. Металлическая дверь за мной хлопнула с характерным звуком, словно сказала: до завтра. До завтра так до завтра. Главное, что понедельник — самый тяжелый по статистике, по всеобщему признанию, да и по моим личным наблюдениям, день —