Валтасар. Автобиография - Славомир Мрожек

Война закончилась. И что же дальше? С 1 сентября 1939 года и — как позже оказалось — до 8 мая 1945 года, то есть дня окончательного завершения войны, наша жизнь протекала словно во сне. Необходимо проснуться, сбросить с себя этот кошмар и жить дальше — такую потребность испытывал буквально каждый поляк. Взрыв радости, неистового подъема, безудержных фантазий и безграничного счастья продолжался несколько месяцев, пока реальность не заставила поляков опомниться. Жизнь как сон — подобные теории хорошо развивать в философии, и то лишь в разделе «индивидуум». Но в обычной жизни им не место, и если такое случится, то — через определенное время — закончится смертью.

Перед нами стояла неотложная задача: вернуться в Краков и найти жилье. Отец так и поступил. С первой же почтовой машиной он поехал в Краков и, опережая предприимчивых спекулянтов, с топором в руке отстоял вполне приличную квартиру в том же Оседле Офицерском. Мы с матерью и сестрой поспешили за ним. Бежавшая немецкая администрация оставила после себя полный хаос. И все тогда происходило только так: вместо «жилищного соглашения» действовало кулачное право, а оформлялось все уже задним числом.

Квартира находилась на бульваре Пражмовского, 68. Это был район особняков — потом, в годы коммунизма, там настроили дешевого жилья. Дом, выстроенный в тридцатых годах, стоял в парке, рядом с таким же домом-близнецом. Квартира — на втором этаже, просторная, с большими окнами и высокими потолками — была намного лучше квартиры на Келецкой. Она состояла из двух комнат, кухни, передней и ванной.

Квартира оказалась почти пустой. Занимавшие ее немцы в панике бежали из Кракова от приближающейся Красной армии. Судя по бумагам, брошенным на письменном столе, последним «квартирантом» в доме был немецкий командный пункт, по-видимому, противовоздушной обороны. Первое, что сделал отец, войдя в квартиру, — распахнул окно и выбросил в большой, еще не застроенный, одичавший сад гранату. На всякий случай.

Внизу размещался русский перевязочный пункт. Наступила оттепель, и раненые в больничных полосатых пижамах отлеживались на солнце. В саду при доме устроили полевую кухню, готовили на открытом воздухе в больших котлах. Еда пахла соблазнительно, но отбросы… Вскоре отбросов накопилось столько, что их невозможно было обойти. Когда лазарет уехал, мы вырыли канавы, сгребли в них отбросы и сверху засыпали землей.

Мы закапывали все, что можно было закопать. Немцы завезли невероятное количество колючей проволоки — новенькой, прямо с завода. Как мы потом узнали, Краков готовился к длительной обороне. На бульваре обнаружили горы мусора, неглубокие стрелковые окопы и огромную катушку с колючей проволокой — высотой в несколько метров. Пришлось копать для нее очень глубокую яму, потом проволоку завалили толстым слоем грунта и утрамбовали. Одно было ясно: мы устраивались в Кракове прочно и навсегда.

С одобрения родных я записался в гимназию. Я тянулся к учебе, что было естественно, но, кроме того, боялся задохнуться, если не обзаведусь знакомыми и друзьями. Гимназия открывала новые возможности. У матери на этот счет сомнений не было, отцу же какой-никакой опыт на почте говорил, что образование окупается. Особенно мерещилась ему для меня карьера юриста, врача или хотя бы инженера.

Школьное дело находилось в стадии организации, как и вся Польша. Не помню, чтобы выбор гимназии-лицея имени Бартоломея Новодворского был продиктован ее «древним» происхождением. Скорее всего, мать слышала, что это лучшая из краковских гимназий и что она «с традициями». Туда меня и записали.

Экзамен прошел очень быстро. Война еще продолжалась, но ни у меня, ни у школы не было лишнего времени. На то, что я делал между июнем 1944 и февралем 1945 года, просто махнули рукой. Меня приняли сразу во второй класс. Но я-то знал, что в тот период ходил на тайные «курсы» — так называлось подпольное обучение во время немецкой оккупации, — поэтому совесть моя была чиста. В доме деда скрывался кузен Фенглеров — бывший курсант военного училища пан Казик. Сдав на аттестат зрелости перед самой войной, он, не закончив училища, пошел в армию, бежал из плена и всю войну прятался. С год назад тайком пробрался в Боженчин из Великой Польши[52]и работал на молочной ферме. Пан Казик занимался со мной по нескольким предметам, в том числе английским. Он играл на губной гармошке, подрабатывал как фотограф и успел соблазнить массу девиц. Очень красивый, высокий, с великолепной белокурой шевелюрой, пан Казик был моим кумиром.