Собаки в разгар лета - Тэру Миямото

Ко-тян разломал неровную пластинку тунца размером с указательный палец на две половинки и одну протянул мне. Потом, понизив голос, сообщил, что узнал страшную тайну. Он потащил меня на Фунацу-баси.

— Знаешь, я тут подслушал разговор полицейского и старика Хання, — несколько театрально проговорил Ко-тян, оглядываясь по сторонам.

— И что это за тайна?

— У старика Хання на спине татуировки уже нету! Вот что!

— А почему? Как это?

— В конце прошлого года он проигрался в карты, и татуировку содрали с него.

Если сократить сбивчивый рассказ Ко-тяна, то дело было так. В конце прошлого года старик Хання играл в карты в одном из притонов где-то поблизости и спустил все подчистую. В этом заведении как раз тогда оказался и Кодзава-сан. Он пришел туда не в карты играть, а для того чтобы встретиться с кем-то из посетителей. Но человек, которого ждал Кодзава-сан, припозднился и пришел, когда почти все игроки уже разошлись. Гость, похоже, был в дружеских отношениях с хозяином притона.

Изрядно набравшийся старик Хання стал приставать ко всем, предлагая сыграть в карты, и хозяин как бы в шутку сказал, что согласен сыграть, если Хання поставит на кон свою татуировку. «Развеселый» старик Хання, не раздумывая долго, проглотил наживку. Протрезвел он к тому времени, когда проиграл всю наличность, которую хозяин дал ему за татуировку. Хання собрался было домой за деньгами, но хозяин заявил, что уговор дороже денег и татуировка Хання теперь принадлежит ему…

Хозяин попросил оказавшегося тут же похожего на карлика мужичка, по виду наркомана, до Нового года вырезать татуировку со спины проигравшего и принести ему. Старик Хання все еще думал, что это была шутка, но вечером следующего дня «карлик» заявился к нему и объявил, что пришел по его душу. Он отвел старика к себе домой, тут же на берегу реки. Никакой вывески, что здесь занимаются врачебной практикой, не было, но в доме оказалось несколько медицинских инструментов, и Хання прямо вместе с мясом вырезали со спины его татуировку.

— А Кодзава-сан хотел у этого типа только что родившуюся ляльку купить! Старик Хання так сказал полицейскому. — От возбуждения в уголках рта у Ко-тяна появилась белая пена, и он, схватив меня за рукав, зловещим шепотом закончил:

— Наверное, теперь Кодзава-сан в полицию заберут…

И тут я вспомнил, что старик Хання, который обычно украшал свою «Тибисима-мару» ярким флагом и отправлялся в первый рейс нового года вниз по реке, к Осакскому заливу, в этом году пролежал дома до самого конца января и всем говорил, что у него болит спина.

Машинально я затолкал кусок сушеного тунца в рот и при этом тупо смотрел на щеки K°-тяна, обметанные чесоточной сыпью. Ко-тян посмотрел туда, откуда доносился грохот крана, забивающего сваи:

— Говорят, тот мужик был доктором, а потом что-то натворил, и ему запретили лечить людей…

В окнах Кодзава-сан у Хадатэкура-баси зажегся свет. Я спросил Ко-тяна:

— А почему он младенцев продает? Ко-тян задумался ненадолго и ответил:

— Этого я не знаю.

А потом с таким видом, словно придумал что-то необыкновенное, предложил мне сегодня вечером пойти в баню позже обычного, а на обратном пути разузнать, что творится в доме того типа.

Я чувствовал, что произойдет что-то страшное, и от волнения раскусил еще не размякший кусок тунца. Ко-тян сказал, что будет ждать меня в восемь часов в «Эбису-ю», и побежал домой.

В том, что у старика Хання содрали со спины его гордость- татуировку, было что-то зловещее, но рассказ Ко-тяна о том, что Кодзава-сан хотел купить у непонятного мужичка младенца, напугал меня еще больше…

Еще до того, как жена Кодзава-сан заболела, они водили меня в зоопарк у храма Тэнно-дзи. Кодзава-сан приехал в Осаку три года спустя после войны из Исикавы. Он поступил работать в лавку и пять лет назад женился. Тогда ему только исполнилось двадцать пять лет, он был младше своей жены на три года. Сразу после женитьбы Кодзава-сан записался в вечернюю школу и в прошлом году ее закончил. Об этой самой школе мать с отцом говорили так часто, что мне стало казаться, будто я слышал об этом от соседа. Но сам Кодзава-сан был жутким молчуном, и даже когда он говорил со мной, ребенком, то не смотрел мне в лицо. Может быть, виной всему было то, что он заикался, но на самом деле это было совсем незаметно.

В вечернюю школу поступают многие, но не многие ее заканчивают. Отец постоянно подчеркивал это и говорил, как трудно целый день работать, а потом еще учиться. Тут без большого терпения и упорства ничего не выйдет.

— Я перед теми, кто закончил вечернюю школу, снимаю шляпу, — хвалил отец Кодзава-сан.

Я вернулся домой и, прижавшись ухом к стенке, стал напряженно прислушиваться к тому, что происходит у соседей. Мать готовила ужин. Пробили настенные часы, и впервые их бой показался мне неприятным — из-за него не было слышно, что происходит в комнате у Кодзава-сан.

Я сидел напротив матери и ужинал, а мысли были заняты совсем другим. Я спросил у матери, откуда берутся дети. Мать сказала, что они рождаются из головы. Она вовсе не хотела обманывать меня и ответила в общем-то правильно, но после этого я еще года четыре думал, что дети и вправду рождаются из головы. Я отложил палочки и стал расспрашивать мать: сколько стоит ребенок, если хочешь его купить; правда ли, что меня она сама родила; а может, все-таки купила?

Тут мать сообразила, что я что-то скрываю от нее, и сама стала задавать мне разные наводящие вопросы. Для того чтобы выведать у меня все, что я услышал от Ко-тяна, много времени ей не потребовалось.

— В баню сегодня можешь не ходить. Сиди дома, — распорядилась мать и, не доев ужина, вышла из комнаты и постучалась к соседям. Она вернулась, обнимая и поддерживая жену Кодзава-сан.

— Может, поужинаете с нами сегодня чем Бог послал, а там и муж ваш вернется.

Соседка крепко держала мать за руку и только молча кивала, а когда мать собралась выйти на кухню, вдруг сказала:

— Мой муж ничего плохого сделать не может, он не такой человек, — и заплакала. Мать погладила ее по спине и велела мне подать чаю. Соседка сказала, что ей нужно принять лекарство, прописанное врачом, и я выскочил за этим лекарством. С трудом нашел в их комнате лекарство и вернулся домой. Жена Кодзава-сан вдруг повторила несколько раз:

— Скоро появятся младенцы. И мой ребеночек, которого я родила, — и хотела было уйти.

Мать велела мне побыстрее дать соседке лекарство, а сама всячески старалась успокоить женщину. Она уговорила ее выпить лекарство. Мы не знали, что с ней делать, и стали просто ждать, когда она успокоится. Снаружи послышались шаги. Я прямо босиком выскочил из комнаты. За дверью стояли полицейский и наш сосед. Кодзава-сан, кланяясь полицейскому, говорил:

— Вы уж простите меня. Столько беспокойства доставил вам…

На это полицейский преувеличенно важно отвечал: