В тени старой шелковицы - Мария Дубнова

До Свердловска доехали почти без приключений, даже весело: подумаешь, несколько раз пришлось слезть, потому что лошадь не волокла тяжелые сани через сугробы… Но вот в Свердловске оказалось, что ни билетов, ни поездов до Омска нет. Может, дня через четыре дадут состав, ждите… «Как – ждите? У меня грудной ребенок!» – Оля чуть не засовывала Борьку в окошко кассы, чтобы дежурная кассирша убедилась: Оле обязательно и срочно нужны два места до Омска!

– Женщина, что вы мне тут суете? Нет поезда, понятно? Вон полный зал блокадников, все ждут, и вы ждите. Найдите дежурного по вокзалу, пусть вас проведут в комнату матери и ребенка.

– А мама?

– Какая еще мама, что вы мне голову морочите? Ваша мама пусть сидит в зале ожидания, на общих основаниях. Всё, отойдите от окошка. Следующий!

И Шейна села в зал ожидания, переполненный, прокуренный. Хорошо еще, что сесть удалось: вон, тетки на полу расположились, узлы под голову – и спят. Утром можно взять кипяток, днем пососать сухари – Шейна насушила с собой мешок, догадывалась примерно, как все будет. Оля в комнате матери и ребенка тоже грызла сухари, пила чай, ей даже приносили туда из вокзальной столовой пшенный кондер[15]. У Бори была кроватка, у Оли – персональное широкое кресло. На таких условиях Шейна могла ждать хоть неделю. Ничего, сухарики – это вкусно.

Рядом с ней сидели ленинградские блокадники, живые скелеты, вывезенные по Дороге жизни. Они не смотрели по сторонам, сидели понуро, глядя в одну точку. Какая-то женщина вдруг начинала трястись и плакать, тихо, чуть поскуливая. Слезы медленно ползли по щекам, а рот молча и страшно расползался по лицу, становясь похожим на ножом расковырянную яму. Иногда кто-то из блокадников, шатаясь, ходил за кипятком и приносил на всех полный котелок. Шейне тоже протягивали: черпай. Всё без улыбок, молча. Смотрели на нее – и взгляд проходил насквозь, не цеплялся.

Наконец состав дали – и они приехали в Омск. Нужный адрес нашли не сразу. Блуждали, расспрашивали, уже ноги начали болеть, как вдруг – вот она, улица, дом! Поднялись на второй этаж, так и есть – закрыто. Стукнулись к соседям, там мальчишка из-за двери разговаривает: «Мамка не велела открывать чужим, тут цыгане ходят, детей воруют! А соседи на работе – дядя Соломон, и дядя Миша, и Мирра с Павликом. Нет, не открою. И воды не дам, мамка не велела…»

Ждали на лестнице. Вечером люди начали возвращаться с работы, первой пришла соседка, пустила к себе. Потом Мэхл с детьми. Радость, плач, беготня по соседям в поисках раскладушек, хоть каких-нибудь одеял… У Шейны сжалось сердце: Мэхл выглядел заброшенно, похоже, был голоден, и вообще – весь какой-то непростиранный, неухоженный… Она порылась в шкафу, нашла чистую пару белья и скомандовала: «Быстро скидывай свои тряпки, всё перестираю». – «О, ко мне жена приехала! Ну все, теперь не пропаду!» – и Мэхл расплылся от удовольствия.

Шейна замочила в одном тазу и мужнино белье, и свое – ей казалось, что от нее за версту несет свердловским вокзалом, хотелось поскорее содрать с себя всю эту вонь.

Часа в два ночи пришел с работы Соломон. Наткнулся в темноте на раскладушку, с грохотом споткнулся, раскладушка перевернулась, Пава рухнул с нее на пол, рядом с Соломоном.

– Что за черт! Что это?! Что вы тут понаставили?

Крик ребенка.

– Что это?.. Кто… Кто здесь?

– Я…

– Оля! Ты?! Оленька?! Да включите же свет, черт возьми, свет включите кто-нибудь!..

– Я, я… Это я…

Потом он держал на руках Борю, укачивал его, ворковал тихо песенки. Боря удивленно смотрел на отца и долго не засыпал. Оля рассказывала шепотом, и как жилось в Некрасове, и про свекровь со свекром, и как она чудесно не порвалась в родах, и как Паня потом протопила баню по-белому и взяла с собой Олю… Соломон слушал молча, не спуская ребенка с рук, прикасаясь к головке губами, вдыхая младенческий запах… В эту ночь Соломон так и не уснул, не желая возвращать ребенка обратно в чемодан – детской кровати не достали, но чемодан так отлично подходил!

Через четыре дня Шейна свалилась с температурой 40,1. Приехавший врач, осмотрев ее, заявил:

– Тиф. Сыпной. У вас вши!

– Как – вши?

– Так. И в голове, и в одежде. Вам нужно в больницу. Есть кому отвезти? Остальным пройти санобработку: одежду в прожарку, дом весь промыть с хлоркой, головы приготовили к осмотру. И быстро!

Все обреченно подставили головы. Мирра и Оля срезали косы, а оставшиеся волосы густо смазали керосином. Пава повез мать на телеге в больницу, заодно и узел с вещами в больничную прожарку.

Через пять дней температура поднялась у Мэхла. Тот же диагноз, та же больница.

Скорее всего, сыпной тиф пришел из блокадного Ленинграда. А к Мэхлу – вместе с чистым бельем: Шейна стирала свои вещи вместе с мужниными, просто терла с хозяйственным мылом, а не кипятила.

Кто ж знал.

Оба выжили, обоих вылечили в больнице. Вернулись домой – худые, бритые, носы торчат. Борька увидел деда и бабу – и заорал как резаный. Шейна посмотрела в зеркало, провела рукой по бритой голове… Глазищи торчат, нос крючком, головка кругленькая. Баба-яга. «Ты красивая», – хрипло произнес муж у нее за спиной. Шейна обернулась: вейз мир, худющий какой! Кадык торчит, нос заострился, череп просвечивает сквозь сизый пух…

– Ты как?

– Хорошо. Желудок болит…

– Сейчас… Ты приляг. Я сейчас картошечку, пюре разведу… Полегче будет.

Шейна отвернулась от зеркала – что там смотреть-то? – нашла косынку, повязала поперек лба, узел сзади – и на кухню. Нечего себя жалеть. Выжила, слава Богу. А волосы – не зубы, отрастут. Да даже если не отрастут… Некоторые еврейки специально головы бреют, парики носят или косынки… Шейна знала, что сейчас главное – не ее лысая голова, а диета мужа. У Мэхла уже в Москве сильно болел желудок, он из-за этого даже с завода имени Лепса ушел в 1936-м, переведясь на завод «Проводник»: оттуда он успевал в обеденный перерыв забежать домой перекусить.