Багровый лепесток и белый - Мишель Фейбер

Но теперь, мои дорогие дети — ибо так я думаю о вас, благословенных читателях моей Книги во всем мире — я преподала вам все уроки, какие знаю. Однако я слышу ваши голоса из таких далеких мест, как Африка или Америка, и таких отдаленных времен, как грядущие столетия. Они требуют: «Расскажи нам, расскажи нам, расскажи нам твою историю!»

О, вы, кто мало понимает! Не говорила ли я вам, что подробности моего собственного существования не имеют значения? Не говорила ли я вам, что эта Книга — не дневник? А вы все жаждете узнать обо мне!

Очень хорошо. Тогда я расскажу вам одну историю. Полагаю, раз вы прочитали все мои уроки и обдумали их, то вы это заслужили. И, возможно, Книга лучше выглядит, если она не такая тоненькая — хотя мне кажется, что в моем маленьком томике содержится больше, чем в самых толстых томах, написанных непросветленными душами. Но оставим это. Я расскажу вам историю о том, как я узрела то, что никому из нас не позволено видеть до Воскресения — но я видела это, потому что была озорницей!

Это произошло в одно из моих посещений, когда меня привезли в Обитель целительной силы — для исцеления. Я прибыла в ужасном состоянии, но после часа или двух нежных забот моей Святой Сестры мне сделалось лучше, и ужасно захотелось посмотреть другие кельи Обители, куда мне было запрещено ходить. Но я так хорошо чувствовала себя, что мне было скучно. Любопытство, это слово, которым мужчины пренебрежительно называют стремление женщин к знанию, всегда было самым большим моим недостатком, я признаю. Итак, дорогой читатель, я покинула пределы моей кельи.

Потихоньку, как преступница, я вышла и заглянула в замочную скважину соседнего помещения. Какой сюрприз! Я всегда полагала, что только нашему полу дают прибежище в монастыре здоровья, но там оказался Генри, мой деверь! (Я была отнюдь не против, потому что Генри был достойнейшим человеком!) Но клянусь, я никогда не заглянула бы в замочную скважину, если бы знала, что он окажется совершенно без одежды! И все же — я мельком увидела его. Рядом была одна из благословенных сестер, лечившая его ожоги. Я тут же отвернулась.

Я услышала шаги за спиной — в коридоре, но вместо того, чтобы убежать в собственную келью, в испуге поспешила вперед. Я прибежала прямо к самой запретной комнате, к комнате, на которой прикреплено золотое «А», — и влетела в нее.

Как могу я притворяться, будто раскаиваюсь в моем грехе непослушания? Я могу прочитать тысячу молитв Пресвятой Деве, и все же блаженно улыбаться от воспоминания. Я стояла, ослепленная и пораженная видением, в центре комнаты. Гигантский столб пламени, источник которого я не могла обнаружить: пламя будто исходило прямо из воздуха, немного выше пола и исчезало в вышине. Хоть я никогда не была сильна в вычислениях, но, думаю, примерная высота столба составляла не менее двадцати футов, а ширина — фута четыре. Пламя горело ярко-оранжевым цветом, без жара и без дыма. Я центре, как птица, парящая на ветру, висело нагое тело девушки. Я не видела ее лица, поскольку тело было обращено спиной ко мне, но оно было так прекрасно непорочно, как у девушки лет тринадцати. Пламя было настолько прозрачно, что я видела, как вздымается ее грудь, и поняла, что девушка не мертва, а спит. Пламя не наносило ей никакого урона, только поддерживало ее на весу и чуть шевелило волосы на шее и плечах. Расхрабрившись, я протянула руку в огонь, предполагая, что он похож на тот, которым горит зажженный бренди. Однако пламя оказалось куда более необычным — я могла глубоко погрузить в него пальцы, потому что оно было прохладным, как вода; оно было и впрямь как вода, текущая по руке. Не знаю, отчего это напугало меня сильнее, чем если бы я обожглась, но я вскрикнула от изумления и отдернула руку. Огонь заколебался от движения, затрепетал, я пришла в смятение, увидев, что тело девушки начинает поворачиваться!