Багровый лепесток и белый - Мишель Фейбер

— Агнес сейчас выглядит очень спокойной, тебе не кажется? — мягко начинает она. — Когда я привела ее с холода, она говорила только о том, как мечтает о горячей ванне и о чашке чаю. Она мне прямо сказала: дом есть дом.

Он злобно смотрит на нее — с откровенным неверием. Сто раз проглатывал ее вранье: и дрын у него гораздо больше, чем у других, и волосы на груди безумно эротичны, и быть ему первым парфюмером Англии, — но он этому не верит.

На миг ей становится страшно, что он схватит ее за плечи и вытрясет из нее правду, но он снова приникает к письменному столу и утирает руками лицо.

— Кстати, как ты узнала, где ее найти? — уже спокойнее спрашивает он.

Он не спросил ее об этом, когда под утро, промокший до нитки, обезумевший от тревоги, вернулся в дом — и нашел жену, засыпающей в постели.

(«Боже мой, Уильям, в каком ты виде!» — это было все, что она сказала, прежде чем снова закрыть глаза.)

— Я… я услышала ее голос, — отвечает Конфетка.

Сколько еще собирается Уильям держать ее здесь? Софи ждет в классной комнате, она сегодня довольно рассеянна и капризна, она и тянется к привычному распорядку занятий, и противится ему… Будут сложности, — и не только слезы, — если нормальная жизнь не восстановится быстро.

— Важно… чрезвычайно важно, чтобы она не убежала в ближайшие дни, — объявляет Уильям.

Самообладание Конфетки на исходе, тяжесть невыносима, и она срывается.

— Уильям, почему ты мне это говоришь? — резко спрашивает она. — Я думала, ты хочешь, чтобы у меня не было ничего общего с Агнес. А теперь — я что, должна быть ее надзирательницей? Или она должна сидеть в классной комнате во время уроков и следить, чтобы Софи хорошо себя вела?

Еще не договорив, Конфетка жалеет о своих словах; мужчине нужна постоянная, неустанная лесть, чтобы он не взбеленился; одно неосторожное замечание способно свести на нет его хрупкую терпеливость. Если же девушка хочет быть острой на язык, ей лучше на этом и строить свою карьеру — как Эми Хаулетт.

— Прости меня, Уильям, пожалуйста, прости, — умоляет она, закрывая лицо руками. — Я так измучена, да и ты, конечно, тоже!

Наконец он подходит и обнимает ее. Они прижимаются друг к другу. Тетрадь Агнес падает на пол, они соприкасаются щеками. Льнут друг к другу все сильнее, пока не начинают задыхаться. Внизу звенит колокольчик.

— Кто это? — пугается Конфетка.

— Поставщики и прихлебатели, — отвечает он. — Явились за рождественскими подарками. Им придется зайти попозже, когда Роза будет в состоянии заняться делом.

— Ты уверен? — спрашивает Конфетка, поскольку колокольчик не унимается.

— Да, да, — с раздражением отвечает он. — Сейчас Клара у Агнес, смотрит за нею, не отходя ни на шаг — как я от тебя.

— Но я думала, ты отпустил прислугу…

— Всех, кроме Клары, конечно! Если эта приблуда не желает делать то, что необходимо для сна Агнес, и запирать ее тоже не желает, тогда пусть, по-крайней мере, сидит с нею в комнате!

И, пристыженный бессердечием собственных слов, добавляет:

— Разве ты не видишь, что так жить нельзя?

— Прости, Уильям, — гладит она его по плечам. — Я могу играть только свою роль, как умею.

И с облегчением видит — получилось. Он крепко обнимает ее, тихонько и жалобно постанывая; напряжение понемногу начинает отпускать его; он готов к чему-то вроде исповеди.

— Я нуждаюсь, — шепчет он настойчиво и заговорщически ей в ухо, — я нуждаюсь в твоем совете. Я должен принять решение. Самое трудное решение моей жизни.

— Да, любовь моя?

Он стискивает ее талию, прочищает горло и выпаливает скороговоркой, комкая и глотая слова:

— Агнес сумасшедшая, она давно сошла с ума, с этим невозможно справиться, и, короче говоря, в общем, я считаю, что ее необходимо изолировать.

— Изолировать?

— В сумасшедшем доме.

— Так, — она снова принимается гладить его плечи, но вина делает его настолько обидчивым, что секундная пауза воспринимается как пощечина.

— Ее там могут вылечить, — доказывает он неуверенно и поэтому с горячностью. — Там она будет под постоянным присмотром докторов и сестер. Она вернется домой другим человеком.

— Так… На какой день ты договорился?

— Я на целые годы опоздал с этим! На двадцать восьмое, черт побери! Доктор Керлью вызвался… Ну… Сопровождать Агнес до места. Называется санаторий Лабоба.

И странно нарочитым тоном добавляет:

— В Уилтшире.

Будто уточнение местности должно окончательно рассеять все сомнения в достоинствах клиники.

— Значит, ты уже принял решение, — говорит Конфетка. — Так какой совет ты надеялся получить от меня?

— Мне нужно знать, — он со стоном утыкается лицом в ее шею, — мне нужно знать… Что это… Что я не…

Она кожей чувствует, как собирается в морщины его лоб, ощущает подергивание его подбородка…

— Мне нужно знать, что я не чудовище! — выкрикивает он, корчась от муки.

Легчайшим, нежнейшим движением Конфетка ерошит его волосы, осыпает поцелуями голову.

— Тише, — воркует она, — ты сделал все, что мог, любимый. Что только мог и ты делал так всегда, с вашей первой встречи, я не сомневаюсь. Ты…Ты хороший человек.

Он громко стонет от горя и облегчения. Вот чего он с самого начала и хотел от нее, для этого он и вызвал гувернантку из детской. Она крепко обнимает его, чувствует, как он обмякает в ее объятиях — и стыдится. Она знает: ни одно унижение, на которое она соглашалась, ни одна мерзость, наслаждение которой изображала, не могут сравниться по низости с этим.

— А если Клара расскажет Агнес о твоих планах?

Гнусный вопрос, но она должна его задать, и она уже до такой степени погрязла в вероломстве, что какая теперь разница… Горький привкус заговора на языке — ядовитая слюна леди Макбет.

— Она не знает, — бормочет Уильям в ее волосы. — Я ей не сообщил.

— Но что если двадцать восьмого…

Он высвобождается из ее рук и сразу начинает расхаживать по кабинету — глаза безжизненны, плечи ссутулены, руки возбужденно тискают одна другую.

— Я отпускаю Клару на несколько дней, — говорит он. — Бог знает, сколько свободных дней я ей задолжал, не говоря уже о бессонных ночах.

Он смотрит на окно, щурится.

— И я тоже уеду двадцать восьмого. Прости меня, Господь, Конфетка, я не в силах быть дома, когда будут увозить Агнес. Я… У меня дела. Я уезжаю завтра утром. В Сомерсете есть человек, который утверждает, что изобрел способ анфлеража, который не требует спирта. Он уже несколько месяцев шлет мне письма, приглашает приехать и удостовериться на месте. Скорее всего, шарлатан, но… Ах, ну уделю ему час времени. А когда вернусь… Что ж… Будет уже двадцать девятое декабря.