Три позы Казановы - Юрий Поляков

– А ты?

– Я? Я лучше буду Одиноким Бизоном… – вымолвил он и едва успел закрыть ладонью выпрыгнувшую на щеку горячую слезинку.

Вообще-то сначала Андрей хотел нарядиться индейским вождём Чингачгуком, но, критически оглядев себя в зеркале, понял, что никак не тянет на мускулистого Гойко Митича, исполнявшего в кино роли продвинутых краснокожих. И тогда Андрей вдруг вспомнил книжку «Ошибка Одинокого Бизона», читанную в детстве. На обложке был изображён закутанный в попону печальный индеец, стоящий возле догорающего костра. Образ как нельзя более соответствовал его нынешнему душевному состоянию. Имелись и другие аргументы «за». Во-первых, можно стать полноценным вождём, не предъявляя посторонним свою неиндейскую мускулатуру, а во-вторых, для этого превращения требовалось немного: байковое одеяло, несколько вороньих перьев, обильно валявшихся под липами, ну и, конечно, красная акварель или гуашь, чтобы окончательно обернуться дикарём. А за ней надо идти к Тае. И это было счастьем!

– Эх ты, Одинокий Телёнок! – Людмила Ивановна потрепала Кокотова по голове с мягким превосходством женщины, обладающей в отличие от напарника верным и любящим спутником жизни: – Выкинь её из головы! Она нехорошая.

– Почему?

– Потому!

И воспитательница рассказала, как вчера вечером к Тае на красной «трёшке» приезжал патлатый парень с огромным букетом сирени, а укатил, как подтвердили за завтраком незаинтересованные наблюдатели, только сегодня утром.

– Ты куда, Андрей? – только и успела крикнуть она.

В изостудии Таи не оказалось. Он поднялся в мансарду, постучал.

– Кто там ещё? – весело отозвалась художница.

– Я… – Он вошёл.

На закрытом этюднике стояла трёхлитровая банка с огромным лиловым букетом. В комнате тяжело пахло сиренью и ещё каким-то странным, не совсем табачным дымом. (О том, что так пахнет «травка», он узнал много позже.) Взъерошенная постель хранила очевидные следы любовного двоеборья. На девушке была всё та же длинная майка с надписью Make love not war! Тая безмятежно улыбалась, глаза её горели, как два туманных огня.

– Ой, Андрюша! Привет! – Она бросилась к нему и поцеловала в щёку. – Тебе чего?

Движения у неё были странные, какие-то угловатые, неуверенные.

– Мне… я… Мне краска нужна… Красная или коричневая…

– Зачем?

– Для карнавала.

– А ты кем хочешь нарядиться?

– Я? Одиноким Бизоном.

– Кем? – Она захохотала и, согнувшись от смеха пополам, повалилась на кровать, задёргав голыми ногами.

Трусиков под майкой не оказалось, и открылась тайная рыжина, отчего у Кокотова в голове запрыгали малюсенькие и беспомощные шаровые молнии.

– Бизоном?! Ой, не могу… Одиноким!! Помогите!

– А ты кем? – оторопел он, не сводя глаз с её лисьей наготы.

– Кем? – Она, спохватившись, одёрнула майку. – Ну хотя бы хиппи оделся.

– Почему хиппи?

– Потому что это – люди!

– А ты кем нарядишься?

– Не знаю… Может, крольчихой… Отвернись!

Он послушно отвернулся, по шорохам воображая, что же происходит у него за спиной.

– Повернись! Вот, бери! – Она, уже в джинсах и батнике, протягивала ему свою майку Make love not war! – А ещё мы сделаем вот что… – Тая метнулась по комнате, схватила ножницы, вырезала полоску ватмана и написала на ней кисточкой Hippy – потом слепила концы клеем так, что получилось что-то наподобие теннисной повязки. – Вот! Так хорошо! Тебе идёт! – сказала она, надвинув бумажную ленту ему на голову. – А теперь иди, иди, маленький! Не мешай! Мне хорошо…

– Я не уйду.

– Ну, пожалуйста!

– Нет. Кто у тебя был?

– Данька…

– Ты же сказала, он скотина…

– Что-о! Вот ты значит какой?! – Её затрясло от ярости, а веснушки на покрасневшем лице стали фиолетовыми. – Пошёл вон, сосунок! Урод!

…Кокотов брёл по лагерю, как слепой по знакомой улице. В ледяном небе горело жестокое солнце. Жизнь была кончена. Горн с бодрой металлической хрипотцой звал пионеров восстать от здорового послеобеденного сна…