Две недели в сентябре - Роберт Шеррифф

Богатый опыт поездок в Богнор научил мистера Стивенса, что после того, как поезд благополучно отъезжал от Клэпем-джанкшен, новые пассажиры появлялись в их купе очень редко.

Как правило, в Саттоне и Кройдоне садились всего несколько человек, и если кто-нибудь из них выбирал именно ваш вагон, это значило, что вам совсем уж не повезло. Но возможность такого исхода никто не отменял, и, когда они подъезжали к этим станциям, мистер Стивенс обычно считал нужным принять меры предосторожности: он подходил к окну и выглядывал наружу, опершись локтями на раму, с таким усталым и несчастным видом, как будто он стоит в переполненном купе.

Это всегда срабатывало, а после Кройдона можно было больше не опасаться, потому что в Доркинге с поезда обычно сходило больше народу, чем садилось.

Он ожидал, что девушки с рюкзаками выйдут в Доркинге, чтобы отправиться на Бокс-Хилл, но когда поезд приблизился к станции, они остались сидеть на месте. Зато – неожиданно и очень кстати – вышла женщина с ребенком. Мистер Стивенс уже решил, что она жена моряка и едет в Портсмут, и был очень удивлен, увидев, что она встает. Но не успел он усесться поудобнее, как в купе зашел солдат Армии Спасения^[5] с маленькой черной сумкой, и мистеру Стивенсу пришлось снова подобрать ноги.

Тем не менее такая замена вполне их устраивала, и в появлении солдата Армии Спасения не было ничего неожиданного, потому что пассажиры, садящиеся в Доркинге, знали, что поезд приезжает заполненным и, разумеется, выбирали те вагоны, из которых кто-нибудь выходил.

А вот в Хоршеме произошло кое-что действительно удивительное. Мистер Стивенс был почти уверен, что девушки, собравшиеся в поход, сойдут здесь, и он оказался прав. Но когда поезд приблизился к станции, к выходу потянулись все сразу: не только обе девушки, но и солдат Армии Спасения, молодой человек с большими зубами и старик в гетрах, – а их места никто не занял.

Это была невероятная удача. После Хоршема оставалось ехать еще столько же, и остановок больше не предвиделось вплоть до тихого маленького Арундела, где на памяти мистера Стивенса никто никогда не выходил и не садился. Это означало, что до конца поездки они наверняка будут в купе одни, за исключением моряка. Но он в такой день был приятным и вполне подходящим соседом.

Несколько лет они ездили до Богнора в битком набитом вагоне, и этот поворот судьбы, казалось, добавил к отпуску целый час нежданного удовольствия.

Дело в том, что мистер Стивенс всегда считал путешествие в поезде сомнительным слагаемым в общей сумме счастья. Даже в переполненном купе можно усилием воли пробудить в себе слабую тень восторга, потому что мчишься через всю страну к морю; но когда внезапно перестаешь ощущать болезненное давление чужих бедер и локтей, когда вокруг оказываются свободные места и можно позволить себе роскошь раскидать журналы и газеты, раскинуть руки и ноги, – только тогда можешь триумфально отбросить сомнения.

В том жесте, каким мистер Стивенс бросил газету во вмятину, которую оставила после себя женщина с ребенком и в которую после Доркинга без труда поместился маленький солдат Армии Спасения, было нечто самодовольное. Он потянулся и улыбнулся. Он знал, что будет часто вспоминать об этом в ближайшие месяцы, потому что это был тот самый поворотный момент, когда последние тревоги остались позади, и его ждал непочатый отпуск.

Сегодняшнее утро и вчерашний вечер, несмотря на радостное волнение, еще были омрачены зловещими маленькими тучками, которые неизбежно нависают над началом отпуска. Беспокойные хлопоты перед отъездом, бремя багажа, жуткий призрак Клэпем-джанкшен и страх, что не хватит мест, – все теперь осталось в прошлом и превратилось в повод для шутки, а впереди был отпуск с его ясным, безмятежным небом, простирающийся до дальнего горизонта воскресенья, которое наступит через две недели, – и до него так далеко, что это расстояние еле-еле можно измерить в насыщенных минутах солнечных дней и звездных ночей.