Третья тетрадь - Дмитрий Вересов

– Апочему вы стоите именно здесь? – вместо приветствия обратился к ней Дах.

– Не знаю. Просто я пришла чуть пораньше, обошла дом, и здесь мне понравилось больше всего. Вообще-то неприятное место.

– Почему?

– Очень печальное и унылое. Особенно второй этаж, окна, как мертвые. В смысле, на склеп похоже.

Данила задрал голову и посмотрел на окна словно впервые – да, та пятикомнатная квартира действительно напоминала могилу. Здесь умирала и все никак не могла умереть до переезда в соседний дом Мария Дмитриевна, умирала в чудовищных фантазиях, как и жила, здесь умерло «Время», а рядом ушел из жизни и его издатель[81].

– Возможно, вы и правы, Аполлинария. – На лице Апы промелькнула какая-то тень. – Но, подумайте, за столько лет, может быть, здесь происходило и что-то хорошее?

Однако девушка словно не услышала его слов.

– Пожалуйста, не называйте меня так – мне не нравится. Все зовут меня Апа или Лина.

– Полина.

– Ну, если вам так хочется. А насчет хорошего в этом доме… Нет, здесь даже хуже, чем склеп, здесь – ужас. Мне трудно объяснить, но правда, лучше бы тут кого-нибудь пытали и били. – Апа зябко передернула плечами под цветастым шарфом. – Что ж, мы так и будем стоять здесь?

Но теперь ее не услышал Дах. Да, не ошиблись ни он, ни она: в этом доме Аполлинария пережила ад. Адское зрелище того, как твою великую, чистую, грандиозную любовь превращают в черную страсть. И это чувство уже не окрыляет, не ведет к солнцу, а бросает тебя в такие пучины, о которых ты даже не подозревала, оно превращает тебя в ничто, в мразь, в смерть, и, в конце концов, чтобы выжить, ты оборачиваешься к миру самой темной, самой страшной своей стороной, ты становишься безжалостной, дьявольской, мстящей. И ты остаешься жить, но жить уже навсегда закрытой для тихой и ясной жизни, осужденной до конца дней лишь ненавидеть, губить и погибать…

Он быстро оглядел стоявшую перед ним девушку. Нет, кругловатое лицо было открытым, глаза с любопытством распахнуты… Вот, может быть, только эта легкая тень между бровями…

– Что вы сказали?

– Может быть, пойдем куда-нибудь?

– Ах, да, разумеется. Но куда? – невинно поинтересовался Данила. – Куда бы вам хотелось?

– Честно говоря, мне все равно. И гораздо больше меня интересует, чего вам от меня нужно.

– Ничего. Мне интересно за вами наблюдать…

– Я вам не подопытный кролик!

– …и слушать. Последнее даже больше. Можно я возьму вас под руку, и мы просто пойдем куда ноги поведут?

На мгновение Апе показалось, что она очутилась в столбе горячего темного воздуха, но это ощущение тут же исчезло, и она рассмеялась:

– Ну, пошли. Какой вы странный.

И эти последние слова, вырвавшиеся у нее случайно, словно прорвали что-то, и стало просто и весело.

День, в отличие от вчерашнего, стоял солнечный, черные деревья казались гравюрами, и Дах от дома к дому, от улицы к улице плел свою паутину и упрямо разматывал клубочек ее жизни, ловя каждое слово ответа. Однако сегодня Апа оказалась всего лишь простой девочкой с окраины, и в ее речах ничего нельзя было поймать, кроме, пожалуй, хорошо развитого здравого смысла. Впрочем, именно здравый смысл Данила уважал меньше всего.

Они вышли на Васильевский остров. Здесь Даниле ловить было и вовсе нечего, Федор Михайлович почему-то не жаловал сей район. Но на углу Соловьевского садика ему вдруг пришла в голову спасительная мысль: Университет. Навстречу, как всегда, валила плотная толпа студентов, и они медленно пошли им навстречу, став похожими на островок, обтекаемый рекой.

– А, кстати, я до сих пор не поинтересовался, чем вы занимаетесь, Полина?

Она улыбнулась.

– Мы же не в Москве! – усмехнулась девушка и тут же поспешила объясниться. – Это мне в одной компании говорили. Что, мол, в Москве первым делом интересуются, чем человек занимается, а у нас, в Ленинграде, – что он из себя представляет.

– Собой представляет, – автоматически поправил Данила. – А в остальном все верно. Так что же?

– Вообще-то я маникюрщица, но потом… То есть недавно… В общем, я пошла работать в театр. Типа гримершей.

– Славно. Но почему вдруг – театр?

Девушка опять вспыхнула, а Данила вспомнил ту компанию, в которой увидел ее в первый раз. Неужели это их влияние? Снова опыты над простушкой? И каждое поколение ставит их по-своему, сейчас, вероятно, еще гораздо расчетливей и подлее. Его охватила злоба, и он, сам того не замечая, стиснул локоть Апы до боли. А ее реакция оказалась еще более непредсказуемой.

– Чего?! – крикнула она, вырываясь. – Чего вы от меня все хотите? Чего выпытываете?

– А вам есть что скрывать? – невозмутимо парировал он.

– У каждого человека есть свои тайны, – как-то неестественно, по-книжному произнесла девушка.

– Тем более, у женщины, – драматично поддакнул Данила. – Но Бог с ними, с вашими тайнами, не из-за них же вы подались к Мельпомене.