Комплекс Ди - Дай Сы-цзе

Мо и представить себе не мог такого сказочного места, настоящего девичьего заповедника. И хотя само существование рынка прислуги оскорбляло его нравственное чувство как вопиющая социальная несправедливость, но тело его затрепетатало, когда он очутился среди толпы девушек и на него нахлынули женские запахи. Даже в звуке голосов было что-то плотское. «Боже мой, – подумал Мо, – я бы отдал все на свете, чтобы остаться на этой улочке, помогать этим девушкам, любить их, сжимать эти маленькие груди, ласкать обтянутые джинсами бедра. Я мог бы предложить им не работу и не деньги, а нечто большее – тепло и любовь». Колени его дрожали, никогда еще он не был так близок к цели.

Рынок прислуги занимал всю длину пологой мощенной камнями улицы, прилегавшей к скалистой горе. Она до сих пор носила имя, которым назвали ее в годы Революции: улица Большого Скачка. С другой стороны протекала подернутая туманом Янцзы, оттуда, из-за реки, прибывали хозяйки, по большей части горожанки, искавшие девушек в услужение. Оставив машину на другом берегу, они переплывали Янцзы в наемных моторных лодках, расхаживали по рынку и вели себя как на каком-нибудь овощном базаре: выбирали товар, спорили о цене. А через полчаса вместе с нанятой девушкой плыли назад в такой же моторке, рассекавшей мутно-коричневые, пенистые от канализационных стоков и промышленных отходов воды великой реки.

Управляла рынком и поддерживала тут железную дисциплину некая госпожа Ван, женщина-полицейский лет пятидесяти, подтянутая, деловитая, издали казавшаяся вполне привлекательной и даже элегантной: высокая, коротко стриженная, в очках с тонкой оправой. Вероятно, когда-то она действительно была недурна собой, но перенесенная в молодые годы оспа изуродовала ее лицо, продырявив его как решето. За экономность, граничившую со скупостью, страсть к деньгам и строгость в расчетах (никто никогда не обманул бы ее и на юань) ее прозвали «рябой леди Тэтчер с рынка прислуги». Она, верно, знала об этом прозвище, Мо понял это, когда пришел к ней за разрешением заниматься на рынке толкованием снов. Ее контора располагалась в единственном на всю улицу и смотревшемся как крепость двухэтажном доме. Под портретом действующего китайского правителя на этажерке среди брошюр, распространяемых властями, и сборников речей крупных коммунистических деятелей стояла биография Маргарет Тэтчер.

Директриса послушала Мо пару минут и остановила его, подняв руку:

– Ты же знаешь, что мы, коммунисты, – атеисты.

– Да, но при чем тут психоанализ? – растерянно спросил Мо. Он был сбит с толку.

– Твой психоанализ – все равно что гадание.

Не сводя с нее пристального взгляда (ему сказали, что она терпеть не может, когда ей не смотрят в глаза), Мо сказал:

– Если бы Фрейд услышал ваши слова…

Договорить он не смог – не хватило смелости. Да и сил смотреть на это лицо больше не было. Чтобы не поддаться желанию отвести взгляд, он вытаращил глаза.

– Кто такой Фрейд? – спросила начальница.

– Основатель психоанализа. Еврей, как Маркс.

– Не надо так смотреть на меня, – вдруг проговорила она, как робкая девушка, с ложной дрожью в голосе. – Я старая и уродливая.

– Вы слишком скромны.

– Это вы слишком вежливы. – Она погладила Мо по рукаву. – Я расскажу вам свой сон, и если вы правильно его растолкуете, дам вам разрешение заниматься вашим ремеслом на улице Большого Скачка.

Воскресенье, 25 июня

Из-за этой паскуды Тэтчер у меня поехала крыша! Первый раз я употребляю в своих психоаналитических записях ругательные слова (обычно прибегаю к нейтральной, научной лексике), но только в таких грубых, откровенных выражениях и можно описать жуткую беседу с этой представительницей власти. Я буквально повредился в рассудке. Начать с того, что, глядя на эту мерзкую рябую рожу, я растерял все свои способности. За время моей, пусть короткой, практики у меня сложилась привычка закрывать глаза, слушая сны пациентов; тогда меня наполняет какая-то невидимая, почти волшебная сила. Сам рассказчик исчезает, слова слышатся издалека, но вдруг какое-нибудь из них словно электризуется, звучит как раскат грома и освещает все, как молния. Таков мой метод. Но сегодня я не имел физической возможности применить его – эта Тэтчер здешнего околотка не терпит, чтобы перед ней закрывали глаза. Пока она рассказывала сон, я пялился на нее, и мне казалось, что я вижу ее мозг, такой же дырявый, как физиономия. Кажется, она рассказывала, что видела во сне собачье чучело, но с той самой секунды, когда она открыла рот, на меня накатило какое-то оцепенение и полное бессилие. Я с ужасом понял, что еле соображаю. Разом выветрились все психоаналитические термины, все принципы Фрейда и Юнга, к которым обычно примешивались китайские слова и изречения Конфуция, я только смутно помнил, что должен как-то выйти из положения, сделать то, чего эта мымра от меня ждет, то есть предсказать, что с ней случится. А что с ней вероятнее всего могло случиться?

– Собачье чучело означает, что вас скоро пригласят на роскошный банкет, – сказал я. (Простите меня за эту профанацию, доктор Фрейд! Эти оспины меня просто гипнотизировали.)

– Когда? – спросила Тэтчер.

– Сегодня вечером или завтра, – ответил я и все-таки опустил веки. Тотчас перед глазами расплылись странные черные пятна.

Она расхохоталась и снова положила свою лапищу на мой рукав. Смех был трескучий, нарочитый, подчеркивающий ее могущество. Лицо ее исказилось гримасой; оспины задрожали, запрыгали, сотни дырочек растягивались, набухали, становились с горошину величиной, потом вдруг сморщивались и разбегались. Бомба лопнула. Мне стало страшно. Я решил, что она никогда не даст мне этого паршивого разрешения. А жаль! Мне так полюбился рынок прислуги, и у меня было предчувствие, что он станет золотой жилой в моих поисках девственницы.