Те, кто уходит, и те, кто остается - Элена Ферранте

— Вы поссорились? — спросила я Энцо.

— Нет.

— Может, она заболела? Поранилась на работе?

— Не знаю. Не похоже.

— Давай не будем паниковать раньше времени, — сказал мне Паскуале. — Спорим, Лина успокоится, как только тебя увидит? Я рад, что мы тебя застали: ты теперь важная птица, вся в делах.

Я пыталась возражать, но он в подтверждение своих слов процитировал старую статью из «Униты». Энцо согласно кивнул: он тоже ее читал.

— Лила тоже видела статью, — сказал он.

— И что сказала?

— Ей очень понравилась фотография.

— Только они написали, — проворчал Паскуале, — что ты еще студентка. Надо было сообщить в газету, что ты уже получила диплом.

Весь остаток пути он сокрушался, что даже «Унита» больше всего пишет про студентов. Энцо с ним соглашался. В целом их беседа не слишком отличалась от тех, что я слышала в Милане, разве что выражались они проще. Паскуале с особенным удовольствием повторял, что, надо же, про меня, их подругу, печатают статьи в «Уните», да еще с фотографией. Возможно, они и затеяли весь этот разговор, чтобы хоть немного развеять тревогу, и свою, и мою.

Я сидела и слушала. Вскоре мне стало ясно, что их дружба держалась на общем увлечении политикой. Они часто виделись после работы на партийных собраниях или подобных мероприятиях. Я из вежливости вставляла по паре реплик, но у меня из головы не шла Лила: она же такая сильная, что могло с ней случиться? Пока мы ехали до Сан-Джованни, оба моих приятеля окончательно убедились, что мною можно гордиться. Особенно Паскуале: он смотрел на меня в зеркало заднего вида и ловил каждое мое слово. Он не отказался от своего самоуверенного тона — еще бы, он же был секретарем районной партийной ячейки, — но на самом деле искал в моих высказываниях на политические темы подтверждения собственной правоты. Убедившись, что я целиком на его стороне, он рассказал, что они с Энцо и другими товарищами ведут отчаянный внутрипартийный спор, потому что компартия, злобно стукнув кулаком по рулю, объяснил он, намерена до скончания века сидеть и ждать, пока ей, как дрессированной собачке, не свистнет Альдо Моро^[6] — вместо того чтобы бросить болтать и перейти к активным действиям.

— Что скажешь? — спросил он меня.

— Ты совершенно прав, — ответила я.

— Все-таки ты молодец, — торжественно заявил он, пока мы поднимались по грязной лестнице. — И всегда была молодец. Правда, Энцо?

Энцо кивнул, однако я заметила, что с каждой ступенькой его, как и меня, все больше охватывает беспокойство за Лилу; он словно стыдился, что позволил увлечь себя нашим разговором. Он отпер квартиру, крикнул: «Мы пришли» — и указал мне на дверь со стеклянным окошком, сквозь которое пробивался слабый свет. Я тихонько постучала и вошла.