Стален - Юрий Буйда

Когда-то в наших краях разбойничал один из соратников Емельяна Пугачева, в начале двадцатого века через пересыльную тюрьму прошел Сталин, которого этапировали в сибирскую ссылку, в конце сороковых Берия проводил в Доме офицеров секретное совещание, посвященное атомному проекту, но все эти имена и факты меркли в сравнении с тем, что сорок лет назад за рекой, в Слободе, в домике на улице Карла Либкнехта, родилась Ольга Антропова.

В четвертой школе, где она училась, все коридоры, классы, учительская и актовый зал были увешаны ее фотографиями: малышка в белом переднике, милая лупоглазая девочка с огромным бантом на голове, бойкая девушка в кокетливой шляпке, ну и сотни кадров из фильмов, где она играла дерзкую девчонку, вздорную красавицу, обаятельную хабалку…

В кабинете, где ужинала актриса, было темновато и накурено, на диванчике в углу спал какой-то мужчина, укрытый скатертью.

Увидев нас, Антропова хлопнула ладонью по столу и захохотала.

– Коля! – закричала она. – Коля Головин! Любимый Коля…

Похоже, она была сильно пьяна.

– Здравствуй, Оля, – сказал Николай Иванович.

– Коля… – Она мотнула головой и стала разливать водку по хрустальным рюмкам. – Как ты-то узнал, что я здесь? Вот черти, разболтали! Ну что, за встречу?

Мы выпили.

Головин чиркнул спичкой – Антропова прикурила, откинулась на спинку стула, кивнула на меня.

– Сын?

– Сотрудник редакции, – сказал Головин. – Если ты не против, мы хотели бы взять у тебя интервью… несколько слов для газеты…

– Кури, сотрудник, – сказала актриса, подталкивая ко мне пачку американских сигарет. – Так ты, значит, Коля, тут большой начальник?

Николай Иванович с улыбкой пожал плечами.

– А ведь стихи писал… – Антропова подмигнула мне. – Мой первый мужчина. Понимаешь, сотрудник? Я была такой томной целочкой, такой сюсю-мусю, а он меня ррраз – и распечатал! Он тогда на каникулы приехал из Москвы, а я только-только школу окончила… целую неделю не вылезали из постели… он меня с ног до головы облизывал… как же я его любила, сотрудник… как кошка…

Я боялся взглянуть на главного редактора.

Головин прокашлялся и попытался вернуть разговор к интервью.

– Завтра, – сказала актриса. – Пусть он придет ко мне завтра в гостиницу… если не боится, конечно… – Захохотала. – А теперь, сотрудник, брысь отсюда! Нам надо с Колей помурлыкать…

Из кабинета я вышел на цыпочках.

На следующий день я встретился с Антроповой в гостинице «Центральная». Передо мной была другая женщина – свежая, бодрая, веселая. Она пила чай без сахара и щебетала об искусстве кино, нелегкой актерской судьбе и забавных случаях на съемках фильмов. Спросила о семье Головина, вздохнула, узнав, что он вдовец. Прощаясь, вручила конверт, который я должен был передать Николаю Ивановичу.

В редакции я заперся в красном уголке и, пропустив обед, быстро расшифровал интервью, чтобы успеть сдать его в номер, а потом отдал конверт Николаю Ивановичу.

Он вытряхнул на стол фотографию, вздохнул, протянул мне.

– Шестьдесят второй год, – сказал он. – Бромпортрет.

Обнаженная Ольга Антропова сидела вполоборота к объективу, опираясь левой рукой о постель. Небольшая грудь, широкие бедра, узкая талия, челка, взгляд исподлобья. Свет из окна падал слева, правая сторона тела тонула в тени.

Как трогательна была эта безыскусная фотография, как подлинна эта испуганная полуулыбка девочки, еще не свыкшейся с тем, что случилось, но, кажется, уже догадывающейся, что произойдет…

– Я годами мучился, считая, что живу двойной жизнью, – сказал вдруг Головин. – И только недавно понял, что это не так, что никакой двойной жизни не бывает. Мы просто переходим из одной жизни в другую, как из комнаты в комнату, и не испытываем при этом никаких трудностей. Вот в чем ужас – никаких трудностей. Это стократ хуже, чем жить двойной жизнью. В доме Отца моего обителей много… никогда не думал, что так много…

Как и прежде, по вечерам я провожал Головина после библиотеки до дома, но теперь, если разговор наш затягивался, Николай Иванович приглашал меня на чай.

Он жил в горкомовском доме, занимал просторную квартиру, где хватало места и его книгам, и сестре, которая ухаживала за его дочерью, страдавшей умом.

Чтобы поддерживать разговор, мне приходилось читать все больше. Некоторые книги мне давал Николай Иванович. Это были философские и исторические труды, испещренные карандашными пометками, которые отражали духовную работу читателя. Иногда он оставлял замечания на полях, но обычно ограничивался подчеркиваниями. Судя по этим пометкам, Головин пытался проникнуть в тайный смысл трудов Маркса, Плеханова или Ленина, придавая значение каждой запятой, порядку слов в предложениях и тому, что угадывалось между строк. И я не удивился, когда Головин заговорил о гилгуле – теории перевоплощения, при помощи которой каббалисты пытаются объяснить, почему милосердный Бог жестоко наказывает невинных младенцев, лишая их разума в утробе матери…

– Так ведь наш Николай Иванович до дурки дойдет, – сказала Жанна, когда я поделился с нею своими наблюдениями. – А может, и до юдофобии. Обычно антисемиты обожают все еврейское – каббалу, Сефер Йецира, пшат, ремез, сод… на этом запросто можно свихнуться…

– Ганнушкин считал, что все лучшее в мире создано ненормальными: самое прекрасное – нарциссами, самое интересное – шизоидами, самое доброе – людьми депрессивными, а невозможное – психопатами…

– Значит, ты пытаешься занять местечко где-то между шизоидами и нарциссами?

– Я думал, мы говорим о Головине…

– Мы всегда говорим о Головине и никогда о нас!..

Наши отношения давно зашли в тупик. Жанна не хотела афишировать наши отношения – меня это устраивало. Но уже через год она сказала, что мы могли бы пожениться, это упростило бы нашу жизнь, ей надоело прятаться и т. д., и т. п. Я попытался уклониться от этого разговора, но Жанна стояла на своем, и тогда я сказал «нет». Она выкинула мои вещи на лестничную площадку, в редакции не разговаривала со мной и вообще делала вид, что мы не знакомы.

В первый же вечер я отправился за реку, в кафе «Аэлита», с облегчением напился и переспал с Катенькой Норман, девушкой из моих подростковых снов.

Она побывала замужем, развелась, работала официанткой в «Аэлите» и снимала комнатку, перегороженную платяным шкафом, за которым, пока мы трахались, возился в своей кроватке ее трехлетний сын. Утром я сбежал от Катеньки, сгорая от стыда и останавливаясь на каждом углу, чтобы поблевать.

В тот день Раф Имамов праздновал день рождения.

За столом, который накрыли в его просторном кабинете, я оказался рядом с Жанной. Она пила, хохотала и как ни в чем не бывало прижималась ко мне бедром.

Все говорили о несчастном фотокорреспонденте Михаиле Иваныче, солидном мужчине, политработнике, уволенном из армии по инвалидности.