Вещи и ущи - Алла Горбунова

Стоишь ровно, чуть отклонишься назад — и уже падаешь спиной на мягкий, кровоточащий ягодами, душистый, мшистый, сырой склон. В забытое сказание падаешь, тёмное, лесное. И всё так и зовёт упасть, с землей, с травой слиться, со стволами могучими и ветвями дремучими. Кажется, уже и глаза начинают по-особенному светиться. Это стихия в тебя входит, бескрайнее течение, ночные шорохи.

Последняя ночь августа на болоте

Ни озёрного берега, ни лужайки вокруг, вот и встали ночевать на самом краю болота. Лес невысокий, корявый, разжижается — глядь, а вот и топкая бурая поляна: жёлтая трава на ней и кочки, поросшие неопрятно и редко, как клочковатый подбородок рыжеватого придурочного юнца, в глазах которого — водянистое вырождение.

Одинокое дерево, мёртвое, без ветвей, только с ершистыми от них обрубками, высится над травой — голое, а тоже какое-то бородатое. Чем дальше в глушь, тем лес благородней; чем ближе к болоту, тем больше в лесу косых глаз, кривых ухмылочек, выщербин между зубами, чего-то алкашеского, лешачьего, мелко-бесовского. Болото — бомжевание леса.

Утром болото не отпускает нас: машина увязла. Лебёдки нет, только домкраты. Долго бегаю под дождём с болота на дорогу: ищу дощечки и камушки, чтобы подкладывать под колесо. Машина кряхтит, мучается, наконец, едет дальше, через карельскую тайгу, километров двадцать или тридцать до ближайшей деревни.

Первый день сентября: байдарка на Юдозере

Серо-голубое всё: озеро, лодка, вёсла, небо, свитер, — бледное, морочное. Взгляд скользит, пресыщается, скучает, скользнёт по берегу и — обмирание! красота невероятная, неземная, карельская, северная!

Пёстрые скалы вдаются в воду, угловатые, все разломанные, на них редкие, одинокие сосны, со стволами в сетчатых бороздах, и каждая борозда выделяется, выпирает, внимания к себе требует, таит узор, неповторимый, как морозные перья.

Узорное переплетение словно покрывает камни и скалы, и оттого все они в прожилках, в слезинках, в серебре. Как хмарь какая-то розоватая, туман над берегом, и в нём всё — дымка и таль. Словно снегом посыпаны камни, но это ягель. Он розовый и блистающий, а, может, не он только, но разноцветные северные мхи.

Чуть расфокусируешь глаза — и всё превращается в розово-серебряную мерцающую каменную гору, а под ней вода — черно-розовая. Не бывает такой воды, и горы такой не бывает. И алая, крупная брусника меж камнями, и никто никогда не соберёт её.

Гигантская, древняя сосна росла когда-то меж камней у самой воды. Погибла, и ствола не осталось, а только угольное сухое, белым тленом обсыпанное корневище, как огромные оленьи рога.

От красоты такой, от её изобилия, пестроты, многообразия, от игры полутонов, от капель тумана — не можешь ни на чём одном взгляд удержать. Так и засыпаешь прямо на воде от этого невероятного мерцающего избытка.

Эльмус

На Эльмусском озере есть деревня Эльмус. Дворов пятьдесят, есть заброшенные. Дома не жмутся друг к другу, много здесь дали и воздуха, блаженного, затерянного, никому не нужного.

Дома здесь серые, сирые, косенькие, а заборы ещё серее, сирее, косее. Людей мало, и кажется, будто хорошо и грустно тут жить, а за плетнём у озера тоненькая молодая рябинка чуть качается на ветру, и ягоды её горят. И всё в ней вдруг собралось — в этих ягодах, слишком ярких для этой невзрачной деревни: и прошлое моё и будущее собралось и отстранилось от меня.

В огромный, когда-то выкрашенный зелёной краской дом, нас пускают на ночь за двести рублей незнакомые люди: Анатолий Александрович и Нина Михайловна. Расстелили нам постель, поселили в пахнущей старым деревом и теплотой комнате. Дом выходит прямо на озеро; там Анатолий Александрович ловит рыбу. Рядом часовня, им же построенная, маленькая, деревянная, с окном на озеро. А на озере качается одинокая лодка.

И таким вечным, печальным и странным кажется всё здесь, как будто сквозь все галлюцинации наши вдруг прорвалась правда-матушка, и рассказывает про себя: вот я такая-сякая старушка, живу здесь помаленечку, откладываю копеечку, я же и рябинка, я же и озеро, я же и осень…

Что-то бормочет себе под нос, рассказывает, а ты уже не слушаешь, засыпаешь, напитавшись тёплым дровяным духом.

* * *

В Эдеме все умерли.

Умер хозяин вещей и хозяйка земли.

Цветёт сирень, черенки которой хозяин получал по переписке из других городов, или надо было ранней весной, когда ещё снег, срезать черенки, пока ещё не распустились почки, и хранить их в снегу или в холодильнике.

Б. утонула в ванной, сварившись в кипятке.

Скамейку рядом с её верандой засыпали сухие ветви срубленной в прошлом году берёзы.

Даже шотландский вислоухий кот, любивший лежать в поленнице или обходить вслед за мамой дом, тоже умер.

Остаётся присягнуть гробу.

Змий проползает в высокой траве.

Внуки первых людей хоронят своих стариков.