Чистая вода - Валерий Дашевский

А потом наступила весна; она разразилась сразу, будто долгие месяцы ждала своего часа, чтобы одолеть наверняка. Спустя два дня снег в городе стал похож на грязный ноздреватый пенопласт, а потом и вовсе стаял, и вода вперемешку со снегом и грязью устремилась вдоль тротуаров, коричневая, как кофейная гуща, и ветер хлестал по улицам так, словно сам господь бог вздумал встряхнуть небо, ухватив его за края, как простыню. Само небо по части чистоты, прозрачности и голубизны не уступало хрустальной грани, и на солнце было больно смотреть. Мутные лужи стояли на платформе № 1, а вдоль вагонов была непролазная, замешанная на воде грязь. Щадя единственные туфли, я стал ходить в трест проходными дворами, мимо выбеленных известкой стен одноэтажных домов, гаражей и сараев, вокруг которых земля была сплошь усыпана жужелицей, гравием и битым стеклом, мимо облупившихся, обветшалых фасадов особняков образца начала столетия, мимо окон с ватой, а поверх ваты стаканчиками с кислотой или бумажными цветами в проемах — мимо всего, что в один прекрасный день обратит в груды щебня и штукатурки шар-баба, чтобы девятиэтажки выросли здесь, как белые сны.

Иногда мы с Валей возвращались этой дорогой, я держал ее под руку или нес зонт, и, войдя в переднюю, мы долго целовались, прежде чем снять плащи. В один из таких вечеров она сказала:

— Не трогай меня.

— Прости, — сказал я. И убрал руку с ее плеча.

Я снял плащ, повесил его на вешалку и, обернувшись, увидел, что она смотрит на меня, прислонившись к стене, Я спросил:

— Ты что, собираешься уходить?

Она ответила:

— Да, собираюсь, — И в лице у нее не было ни малейших признаков улыбки.

— Как прикажешь понимать тебя? — спросил я.

Борька выглянул из кухни, сказал:

— Привет, молодожены! — и затворил дверь.

— Я должна с тобой поговорить, — сказала Валя. — Еще дорогой хотела, но подумала, что улица — не совсем подходящее место.

— Так говори, — сказал я. — Или коридор — тоже неподходящее место? Тогда пошли в комнату.

И тут я почувствовал, как ноги у меня стали ватными.

— Ты ждешь ребенка?

Глядя мне в глаза, она медленно покачала головой.

— Послушай, хватит меня мистифицировать, — сказал я. — Если это шутка, прибереги ее для другого раза. Ну скажи, в чем дело? — спросил я тоном, какой в моем представлении принято называть проникновенным.

— Я написала Толику письмо, — сказала она.

— А, — сказал я, — вот оно что.

Я достал сигарету и закурил, не спуская с нее глаз. Мысли мои тем временем норовили разбежаться в разные стороны, как жуки из спичечной коробки.

— Что же ты написала? — спросил я как можно спокойнее.

— Что встретила другого человека и прошу дать согласие на развод. Ну, чтобы он прислал свое письменное заявление, что не возражает.

— Понятно, — сказал я. — Ты отправила письмо?

— Да. Вчера утром.

— Понятно, — повторил я. — Меня это только радует. Тогда я не понимаю, куда и зачем ты собираешься уходить.

— Я хочу на время вернуться в общежитие, Игорь.

— Чтобы он… — подхватил я, постепенно начиная соображать, что к чему. — Ага, понимаю. Ждешь его со дня на день? И не хочешь, чтобы он узнал, что все это время мы жили вместе? Но почему?

Она снова покачала головой.

— Так будет лучше, поверь мне, — произнесла она убежденно.

— Для кого лучше? — спросил я. — Для него? Для тебя? Для меня?

Я смотрел ей в лицо, на котором темно-голубые глаза жили, будто сами по себе. Иногда они казались плоскими. И в таких случаях в них можно было прочесть не больше, чем в собственном отражении в зеркале. Иногда в них можно было заглянуть до самого дна. Я стоял и ждал, когда покажется дно. И внезапно понял.