Семя желания - Энтони Берджесс

– Что с нами сделают? – спросил Тристрам.

Глаза у него привыкли к темноте, и он разобрал, что рядом с ним притулился косоглазый монгол, который целую вечность назад, на мятежной улице назвался Джо Блэклоком. Из прочих заключенных одни сидели на корточках, как шахтеры (ни стульев, ни скамеек в камере не было), другие прислонились к стенам. Один старик, прежде флегматичный, впал в истерику и, цепляясь за прутья, кричал в коридор:

– Я плиту оставил включенной! Дайте мне сходить домой ее выключить. Я сразу вернусь; честное слово, вернусь!

Но теперь он лежал, измученный, на холодных плитах.

– Сделают с нами? – переспросил Джо Блэклок. – Насколько я знаю, никакой судебной процедуры нет. Одних отпускают, других оставляют здесь. Так ведь, Фрэнк?

– Поделом зачинщикам, – ответил Фрэнк, исхудалый, высокий и как будто бестолковый. – Мы все говорили Гарри: мол, это пустая трата времени. Вообще не надо было затевать забастовку. Посмотрите, до чего она нас довела. Посмотрите, до чего его она довела.

– Кого? – спросил Тристрам. – До чего?

– Так называемых зачинщиков отправят на каторжные работы. Может, что похуже, учитывая, как закручивают гайки. – Сложив пальцы пистолетом, он наставил «дуло» на Тристрама. – Тебя, например. Бах-бах!

– Я тут ни при чем, – в тридцатый раз возразил Тристрам. – Меня просто затянуло в толпу. Сколько раз вам повторять, что это ошибка?

– Вот именно. Так им и скажи, когда за тобой придут.

Фрэнк отошел в угол отлить. Во всей камере уютно запахло мочой. К Тристраму подошел мужчина средних лет с серым пушком на кумполе и безумным взглядом, как у проповедника-мирянина.

– Вы сами себя приговорите, едва раскроете рот, мистер. Благослови ваши сердце и душу, они распознали в вас интеллектуала, едва вы сюда вошли. Думаю, вы проявили большое мужество, когда остались с рабочими. Помяните мое слово: когда настанут лучшие времена, вас ждет награда.

– Но я же ничего не сделал! – почти расплакался Тристрам. – Совсем ничего.

– Ага, – произнес голос северянина в углу. – Сдается, шаги… Сдается, я взаправду шаги слышу.

Включился свет в коридоре – яркий, как яичный желток, – и, приближаясь к камере, забухали сапоги. Старик на полу взмолился:

– Я только хочу ее выключить. Я долго не задержусь.

Прутья решетки, мертвенно-черные в резком свете, откровенно ухмылялись заключенным. Два серомальчика, оба молодые, здоровенные и вооруженные, тоже ухмылялись из-за ухмыляющейся решетки. Рывком отодвинулись засовы, лязгнул ключ, с грохотом открылась дверь.

– Так, – заявил один серомальчик в чине капрала, тасуя колоду удостоверений личности. – Сейчас начну сдавать. Те, кто свои получат, могут валить, но впредь пусть ведут себя хорошо. Поехали. Аарон, Барбер, Вивьен…

– А уж я-то чем провинился? – удивился Блэклок.

– Дейвенпорт, Джилл, Джонс, Дилке, Доддс, Коллинс, Линдси, Лоури…

Названные жадно хватали свои документы, и их грубо выталкивали на волю.

– Макинтош, Мейфилд, Морган, Мохамед, Норвуд, О’Коннор, Олдис…

– Я вернусь, – пообещал старик, с дрожью беря удостоверение личности. – Вот только плиту выключу и вернусь. Спасибо, ребята.

– Пейджет, Радковиц, Смит.

Камера быстро пустела.

– Снайдер, Такер, Тейлор, Уилсон, Уилсон, Уилсон, Укук, Фейбразер, Франклин, Хамидин…

– Тут какая-то ошибка! – крикнул Тристрам. – Я на «эф»!

– Хэкни, Чанг, Эванс, Эндор. Вот и все. А ты у нас кто, приятель? – спросил серомальчик Тристрама.

Тристрам назвался.

– Ага, а вот ты остаешься.

– Я требую, чтобы меня отвели к начальнику, – взвился Тристрам. – Я требую, чтобы мне позволили связаться с братом. Дайте мне позвонить жене. Я напишу министру внутренних дел.

– Ну, от писанины вреда не будет, – сказал серомальчик. – Возможно, так тебя удастся заткнуть. Пиши, приятель, пиши.