Stargirl. Звездная девочка - Джерри Спинелли

Дважды в неделю на фанерной доске в виде кукушки-подорожника вывешивались результаты баскетбольного турнира. Оставшиеся команды распределились по округам; затем следовали матчи на уровне регионов, а после останутся только две команды, и будет финал чемпионата штата Аризона. Команда Глендейла, которой мы проиграли, привлекала к себе наше внимание, и мы с каким-то мазохистским удовлетворением следили за ее счетом, указываемым увеличенным шрифтом, пока она продолжала побеждать и прокладывать себе путь к победе.

Тем временем Старгерл увлеклась собственным турниром – конкурсом ораторского мастерства. Став победителем старшей школы Майки, она отправилась на районные состязания «в говорильне», как выразился журналист в «Майка Таймс». Они проходили в актовом зале старшей школы Ред-Рока – и что бы вы думали? – она выиграла и их. Следующим шагом был финал штата в Финиксе, намеченный на третью пятницу апреля.

Об этом объявили по внутренней громкой связи, и когда я услышал объявление, сидя в своем кабинете, то едва не подпрыгнул и не крикнул от радости, но сдержался. Пара человек недовольно забурчали.

Готовясь к финалу, Старгерл практиковалась на мне. Чаще всего мы отправлялись в пустыню. Она не пользовалась никакими заметками и, похоже, не заучивала никакие слова. Каждый раз произносимая ею речь отличалась от предыдущей. Она как будто вставляла новый материал, как только он приходил ей в голову. Она так идеально складывала слова, что, казалось, это была вовсе не речь, а голос природного существа, такой же естественный, как карканье ворона или вой койота в ночи.

Я сидел, скрестив ноги, на земле. Рядом со мной сидела Корица. Мы слушали в восхищении, как, пожалуй, – я в это наполовину верил – и кактусы, перекати-поле, пустыня, горы. Все они внимали девушке в длинном платье. Я с сожалением думал о том, что это должно быть выступление в зале на публику с ограниченным временем, по расписанию. Однажды на кактус сагуаро футах в десяти от нее опустился сыч-эльф и просидел почти минуту, прежде чем юркнуть в свою норку.

Конечно, мы занимались не только речью. Мы гуляли. Разговаривали. Ездили на велосипедах. Несмотря на то что у меня уже были водительские права, я купил подержанный велосипед, чтобы ездить вместе с ней. Иногда первой ехала она, иногда я. Бок о бок мы не ездили никогда.

Она была словно луч света, способный менять направление. На протяжении всего дня она светила мне из-за каждого угла.

Она учила меня наслаждаться каждым мгновением. Учила удивляться. Учила смеяться. Мое чувство юмора всегда зависело от других; я был довольно скромным, замкнутым в себе; обычно я не смеялся, а лишь улыбался. В ее же присутствии я закидывал голову и хохотал от души – впервые за всю жизнь.

Она видела то, что не видят другие. Я даже не знал, что вокруг нас происходит столько всего.

Она постоянно тянула меня за руку и говорила:

– Смотри!

Я оглядывался по сторонам, ничего не замечая.

– Куда?

Она показывала.

– Туда.

Поначалу я ничего не видел. Она указывала то на дверь, то на человека или на небо. Но все это, на мой взгляд, было таким обычным и непримечательным, что в моем сознании проходило по разряду «ничего особенного». Я пребывал в мире сплошного серого «ничего особенного».

Поэтому она останавливалась и говорила, что входная дверь дома, мимо которого мы проходим, голубого цвета. И что в прошлый раз, когда мы тут проходили, она была зеленой. И что, насколько она может вспомнить, жители этого дома перекрашивают свою входную дверь несколько раз в год.

Или она шептала мне, что тот старик на скамейке возле торгового комплекса «Тюдоровская деревня» держит в руке свой слуховой аппарат и улыбается, и что на нем пиджак с галстуком, как будто он отправляется на какое-то важное мероприятие, и что к его лацкану прикреплен крохотный американский флаг.

Или она опускалась на колени, предлагая мне сделать то же самое, и показывала на двух муравьев на тротуаре, перетягивающих оторванную ногу жука раз в двадцать больше их самих. По ее словам, если бы это были два человека, то это было бы как перенести дерево целиком с одного конца города на другой.

Некоторое время спустя я и сам стал кое-что замечать. Когда она говорила «Смотри!», я следовал взглядом за ее указательным пальцем и видел. В конце концов это переросло в состязание: кто увидит первым? Когда я первым сказал «Смотри!» и дернул ее за рукав, меня охватила гордость, какую испытывает первоклассник, получивший звездочку в тетрадь.

Но она не только видела многое. Она все это чувствовала. Ее глаза были напрямую связаны с сердцем. Например, при виде старика на скамейке у нее на глазах выступали слезы. Муравьи-носильщики заставляли ее смеяться. Перекрашиваемая дверь пробуждала в ней такое любопытство, что мне приходилось оттаскивать ее в сторону; ей казалось, что она не сможет жить дальше, если не постучится в нее.

Она рассказала, как заведовала бы «Майка Таймс», если бы была главным редактором. Заметки о преступлениях печатались бы на десятой странице, а о стариках и покрашенных дверях – на первой. Она придумывала заголовки: