Пропавшие в Стране Страха - Алексей Слаповский

Танька, благодаря потрясающей скорости речи, выложила все это Вику в течение десяти минут.

Меж тем лес кончился.

Впереди было скучное здание – плоская крыша, стеклянные стены. Видны столы и стулья. Похоже на столовую.

Это и была столовая.

Здесь командование взял на себя Эдька – возможно, потому, что предстоящее дело казалось ему взрослым.

– Так, мальчики и девочки, – сказал он снисходительно. – Всем идти нет смысла. Прошлый раз кто ходил?

– Мы! – сказали Пашка, Сашка и Шустрик.

– Ага. Тогда сегодня пойдут… Анька, Петька и…

– А можно я? – вызвался Ник. – Только объясните, что делать.

– Ты? Ты новенький, обождешь. Пойдет… – Эдька оглядел всех проницательным взглядом. Видно было, что все и хотят, и побаиваются.

– Ты! – ткнул он пальцем в Вика.

– Ничего себе! – возмутился Ник. – Он тоже новенький!

– Не имеет значения.

– Нет, но ты же только что…

– Помолчи! – поморщился Эдька.

Его нелогичность была принципиальной. Он четко помнил и знал, что одно из главных отличий взрослых от детей – они не следуют своим же правилам. Только что было нельзя – потому-то, а через минуту уже можно – по тому же самому. Подобные особенности поведения для Эдьки были признаком взрослости, поэтому он так и вел себя.

– Посмотрите на него, он весь дрожит! – захихикал, показывая на Вика, обидофоб Петька, который сам в душе немного дрожал и боялся, что это разглядят, поэтому поспешил обвинить другого, чтобы отвлечь от себя внимание, это был его излюбленный прием.

– Ничего я не дрожу. Только скажите, что делать?

– Принести нам завтрак!

– И всё?

Страбынеты засмеялись.

– По дороге объясню, – сказала Анька.

И они втроем направились к столовой, прячась зачем-то за кустами и пригибаясь.

Анька вместо объяснений оглядела Вика и сказала:

– Не пойму. С вида ты нормальный парень. А какой-то робкий. Почему?

– Мне Страхов вколол что-то.

– Тогда понятно. Бедный ты бедный, – усмехнулась Анька.

Вику эта усмешка показалась обидной. Он не хочет, чтобы его жалели. И он не трус, хоть ему и вкололи какую-то жидкость. Надо ей это объяснить.

– Между прочим… – начал Вик, но Анька прервала: они были уже у столовой.

– Значит так, – сказал она. – Первым вбегает Петька. Делает вид, что хочет схватить кашу. За ним погонятся. Тогда вбегаешь ты, Витька…

– Я не привык, чтобы меня Витькой называли! Я Вик! – сказал Вик с достоинством.

– Ишь ты какой… Ну, Вик. Вбегаешь, хватаешь посудину с сосисками, все перестают гоняться за Петькой, бегут за тобой, ты оставляешь сосиски, а сам все бегаешь. Тогда вбегаю я, хватаю сосиски, передаю Петьке. Петька убегает, я хватаю кетчуп и газировку. И тоже убегаю.

– А я? – спросил Вик.

– А ты бегаешь, пока не увидишь, что мы совсем убежали. Тогда тоже убегаешь.

– А если поймают?

– Если поймают, БГ посадит тебя в карцер на трое суток. В карцер с крысами. Любишь крыс?

– Гораздо меньше, чем сосиски.

– Хм. Чувство юмора у тебя есть, – оценила Анька.

Вику после этих слов показалось, что у него есть не только чувство юмора, а что-то вроде крыльев, которые готовы его нести навстречу подвигу.

– Петька, вперед! – скомандовала Анька.

И Петька побежал – вперевалку и довольно медленно.

– Ну и бегун! – иронично заметил Вик.

Анька повернулась к нему и сказала, глядя в глаза:

– Запомни: при девушке говорить плохо о другом парне – отстой. Понял?

Прямо уж и девушка, подумал Вик. Лет тринадцать ей, не больше. Но тут вспомнил вычитанные где-то сведения, что на Востоке в тринадцать лет выходят замуж.

«Что это мне в голову лезет?» – удивился он.

Но тут же понял, почему это ему в голову лезет – отвлекает от неприятной мысли, что Анька права. Он поступил подловато. И ведь не потому, что ему бег Петьки в самом деле показался слишком медленным (хотя все-таки он был медленным). Вик просто хотел намекнуть, что сам он гораздо лучше Петьки. Выхвалиться перед Анькой за чужой счет. И Анька, похоже, это поняла. Вику стало досадно – умный ведь человек, а повел себя как последний пацан.

Вскоре Анька и Вик увидели сквозь стеклянные окна, как Петька мечется среди столов и стульев, убегая от двух тетенек в белых фартуках и одного дяденьки, довольно-таки, надо сказать, громоздкого, большого. Он был не очень поворотлив, но если поймает…

– Пошел! – скомандовала Анька.

– Я?

– А кто же?

Вик рванулся – и упал. Ноги почему-то стали тяжелыми, словно налились свинцом. Это лекарство мешает, подумал он. Я не боюсь, а лекарство заставляет бояться.

Он лукавил, он и сам боялся. Он ведь никогда в жизни не занимался воровством и грабежом. Правда, тут это не похоже на грабеж, просто, наверно, страбынетов почему-то не кормят – не помирать же им с голода!

Пересилив себя и чувствуя сзади прожигающий (так ему казалось) взгляд Аньки, Вик вскочил и побежал к столовой. Побежал трудно, мешковато – и выглядел, наверное, похуже Петьки, которого только что раскритиковал.