Букварь - Владимир Лорченков

Еще несколько лет назад я решил написать роман о павлинах. Мы с женой тогда

прогуливались, — был свежий октябрь, моросило, и обувь наша намокла, — в

Ботаническом саду. Неподалеку от того озера, где я когда-то, двенадцатилетним

мальчишкой, нырял, чтобы достать причудливые морские раковины. Если приложить

такую раковину к уху, в ней слышится шум моря. Так говорили родители, но я, сколько

ни прикладывал, ничего так и не услышал. А ведь двадцать лет прошло.

Сейчас мне тридцать два года. В принципе, это ничего не значит. Меня всегда

смешили люди, говорившие:

— Мне уже двадцать семь, Лермонтова в этом возрасте уже убил и, а я еще ничего

не сделал…

Или:

— Мне уже тридцать три, а ведь это возраст самого Христа!

Как будто количество лет, прожитое тобой, может хоть каким-то образом повлиять на

твою судьбу. Это так же нелепо, как быть довольным тем, что тебя зовут, к примеру,

как Александра Македонского или Владимира Мономаха. Имя ничего не значит.

Итак, мне тридцать два года, и через год я достигну возраста Иисуса Христа, когда он

был распят. Стало быть, в то время, когда мы с Ирой гулял и по Ботаническому саду, и

я решил написать роман о павлинах, мне исполнилось двадцать десять. Ведь это было

три года назад. Вот вам еще одно совпадение. Пифагор бы счел его неслучайным. Его

религия предполагала большую роль цифр в мироздании. Слишком большую, на мой

взгляд. Цифры ничего не значат. А может, даже еще меньше, чем ничего. Меньше даже,

чем имя.

Мы любили прогуливаться в Ботаническом саду очень долго. Особенно осенью, в

сезон дождей, когда посетителей в парке совсем мало, обувь и низ одежды мокнут из-

за влаги на траве, а снизу сизо поблескивают сиреневые огоньки фиалок. Ира очень

любила подолгу стоять у этих цветов, которые я, впрочем, не очень любил. Для

близорукого человека фиалки слишком малы. Хотя, признаю, они красивы.

По красоте и насыщенности цвета с ними могли спорить только павлины, обитавшие в

специальном закутке сад а, названном "Живой уголок". Там были вьетнамская

вислобрюхая свинья, — ее живот и в самом деле волочился по цементному полу

загончика, — удивительно маленькая и черная, клетки с кроликами… Кролики каждый

сезон менялись. Я знал, почему, но Ире предпочитал не говорить. Их просто забивали

на мясо, а весной подсаживали в вольеры крольчат, потому что тем посетители, -

особенно с детьми, — умилялись куда охотнее. А взрослый кролик, иногда больной, с

бельмом на глазу, выпавшей кое-где шерстью, вызывал только жалость.

Еще в "Живом уголке" жила лама, — говорят, ее привезли из самого Перу, — с постоянно

свалявшейся шерстью и плохим запахом изо рта. Мы скармливали ей листья ореха.

Две козы, один пони, и несколько осликов. Все? Нет, кажется… Ах, да. Четыре страуса,

к которым, впрочем, близко Ирину я не подпускал: все боялся, что птица клюнет ее в

лицо. А вот павлинов, — у тех был свой, отдельный и большой вольер, — я кормить ей

разрешал.

Один раз страус клюнул. Правда, меня. И в руку. Оказалось, павлин клюет гораздо

больнее. Клюв у него тоньше, и крови течет больше. А когда страус клюет, это как

будто легкий удар. Но к тому времени, когда я это узнал, Иры со мной уже не было.

Поэтому мне было совершенно безразлично, кто из них, — павлин или страус, — клюет