Филип и другие - Сейс Нотебоом

И оно начинало издали медленно придвигаться ко мне, и, я в этом не уверен, но мне так кажется, с этого момента становился слышен звук голоса. А вокруг моей шеи появлялось ожерелье из острых, продолговатых камней. Камни были вначале черными, но постепенно краска сходила с них, смешиваясь с белизной моего лица. Наконец разделение становилось полным, ниже ожерелья тело оставалось ослепительно белым, выше — лицо превращалось в отвратительную серую маску из сырой глины, которая начинала дрожать, а потом медленно раскалывалась.

Я наклонялся вперед и видел длинную улицу с высокими домами, сложенными из чудесных нежно-зеленых камней. Но никогда, никогда мне не удавалось выйти на эту улицу. Как только я пытался это сделать, появлялся барьер, баррикада из голубоватой пыли, которая впивалась… которая ранила меня. А если я пытался прорваться, пыль поднималась выше и становилась острее, так что уже и увидеть улицу было нельзя.

Невозможно поверить, но после этого я сразу просыпался, мне кажется, даже раньше, чем сон окончательно исчезал. Весь день он меня не беспокоил, весь день меня занимал голос, читавший новости, и приготовления к процессу слушания.

Наконец наступила та ночь. Сон развивался, как всегда. Я был там, сияющий, неприступный, — свет дышал и застывал, как прежде, пыль появлялась, все было растоптано. Все шло нормально. Ожерелье легло на мою шею, лицо приобрело уродливую окраску, маска раскололась, и из отвратительной раны появилась улица, восхитительная, как всегда; и, как всегда, я попытался выйти. На самом деле попытки эти со временем обрели форму ритуальных движений, на самом деле я больше не пытался выйти, страшась жалящей пыли, которая при малейшем движении отталкивала меня. Но на этот раз пыли не было, я мог выйти на улицу, но боялся.

Когда получаешь что-то, о чем долго мечтал, то поначалу пугаешься. За исключением зеленого цвета домов, это был обычный мир, но что-то было наброшено поверх него, какой-то флер невыразимой нежности, которая понемногу победила мой страх и привела это место в восхитительное движение. Я запел, я купил цветы, да, и вдруг я понял, что ничего особенного в этом городе нет. Просто вещи становятся такими, когда ты счастлив, подумал я, мир всегда такой, мы сами окрашиваем его в цвета страха и несчастья — на самом деле мир всегда такой. Поэтому, — голос за занавесью дрогнул, — еще и поэтому его так трудно описать, что я сам должен это описывать, а мир тем временем отбирает у меня цвет.

Я спросил себя, почему я должен быть счастлив в этом мире. Дома были узкими и высокими, на подоконниках стояли горшки с золотыми шарами и геранью, но ведь так выглядит любой город.

Постепенно улицы становились уже, а дома — ниже и старше.

И тут я встретил райскую птицу.

«Привет, Жанет», — сказал я.

Но Жанет неподвижно смотрела мертвыми бусинками глаз. (Дети скакали по тротуару, уличный музыкант играл, и ему бросали деньги, все было как в любом другом городе.)

«Долго ли ты стоишь в этой витрине? — продолжал я. — Ты успела запылиться, впрочем, прошло довольно много времени с тех пор, как мы с Мэри Джейн здесь, перед витриной, где ты стоишь в окружении толстых монстров мистера Лэйса, поклялись друг другу в Верности До Самой Смерти.

О, Жанет, не старайся казаться мертвой, ты же наша подружка, печать, скрепляющая наши соглашения, снисходительная слушательница наших монологов.

В конце концов, благодаря тебе мы с Мэри Джейн познакомились, когда, прижавшись носами к стеклу, смотрели как мистер Лэйс ставит тебя в витрину».

«Это ужасно», — сказала Мэри Джейн.

«Да», — согласился я.

«Может, купим ее?» — И мы решили купить тебя и вошли внутрь. Я помню сухой, перехватывающий дыхание воздух, звон колокольчика над дверью и быстрые шаги мистера Лэйса.

Но ты не для продажи, сказал нам рот, теряющийся меж морщин и складок, ты очень редкая, следовательно, очень дорогая, а у нас на двоих нашлось всего шесть шиллингов. И мы с Мэри Джейн организовали общество.

ФОЖ. Фонд Освобождения Жанет.

«Я сберегла кассу», — произнесла за моей спиной Мэри Джейн.

«Двадцать три шиллинга и шесть пенсов?» — спросил я, и она кивнула: да, ровно столько.

«Ты похорошела, — сказал я, потому что мне было видно ее отражение в витрине, — и платье тоже красивое». Я повернулся и поцеловал ее в лоб.

Она рассмеялась: «Я сшила его из тряпки, которой был обтянут старый абажур».

«Очень красиво», — сказал я, взял ее за руку и подарил ей цветы, которые купил раньше. «Привет, Жанет, — сказали мы, — мы пришли забрать тебя».

Я подумал, что еще должен прозвонить колокольчик и сухой воздух должен снова перехватить мне дыхание.

«Нет, — сказал мистер Лэйс, — я не могу продать эту птичку, я держу ее для двоих детишек, которые живут тут, за углом. Они копят на нее деньги».

«Это мы, мистер Лэйс, — прошептала Мэри Джейн, — просто мы выросли».

«О да, — сказал мистер Лэйс, — о да». Он осторожно снял с витрины Жанет белыми, как обветренный мрамор, руками и стал чистить ее щеткой.

Потом застыл, прижав ее к животу, как бесполезное викторианское украшение.

«Вы должны обращаться с ней осторожно». В его голосе, нарушавшем пыльное молчание зверюшек, звучали слезы.

«Теперь уходите, быстро». Он резким движением протянул нам птичку.

«Сколько времени?» — спросил я Мэри Джейн.

«Уже вечер». И мы пошли в парк, в левой руке я нес райскую птицу Жанет.

«Почему ты не вернулся, — спросила она, — и почему не писал?»

«Не спрашивай, — сказал я, — не спрашивай ничего».

«Викарий Таббс сегодня умер, — сказала она, я не ответил, а она, наверное, подумала, что мне это безразлично, и добавила: — Раньше он был помощником пастора. Забыл, как ты ходил в дальнюю церковь, когда узнавал, что там его очередь читать проповедь? Я ревновала тебя к нему, думала, что ты любишь его больше, чем меня, — когда он говорил, я смотрела на тебя со скамьи, где сидела с девочками, а ты на меня не смотрел никогда и выглядел так, словно остальные мальчишки были тебе чужими, словно с тобой происходило что-то особенное».

«Так он умер?» — спросил я.

Она кивнула, и тут сон кончился. Я видел, как она окутывается дымкой и расплывается, ее прелестное лицо едва проступало над оранжевым платьем, она отдалялась от меня, как маленькая скульптура, украшенная бессмысленным орнаментом из полевых цветов и чучелом райской птицы.

Пробуждение на этот раз было иным. Я не радовался и не устраивался со своим креслом поближе к приемнику. И не воспоминания об этом сне мучали меня и омрачали жизнь, но осознание совершенной когда-то ошибки; впрочем, это ничего не меняло: как раз в это время диктор погиб в автокатастрофе, через несколько дней его похоронили, а я еще глубже осознал ту давнюю ошибку.

Теперь по ночам мне снилась Мэри Джейн, но без вступления. Стало гораздо проще входить в нашу улицу и подходить к витрине магазина мистера Лэйса — она приходила туда, держа Жанет под мышкой, и мы шли гулять.