Хендерсон - король дождя - Сол Беллоу

В свое время я с большим интересом читал газетные сообщения о бомбисте в Нью-Йорке. У этого человека возник конфликт с электрической компанией, и он решил отомстить ее владельцам. В «Ньюс» или «Миррор» были опубликованы схемы устройства его бомб, найденных в камере хранения на центральном вокзале. Зажав меж колен футляр со скрипкой, я погрузился в изучение этих схем и пропустил в метро свою остановку. Я хорошо представлял себе конструкцию взрывчатых устройств. В качестве корпуса тот тип использовал отрезок газовой трубы. Думаю, мне удалось бы сделать более совершенную бомбу: как-никак за плечами был офицерский курс пехотного училища, где помимо всего прочего нас обучали методам антипартизанской борьбы. Однако даже граната фабричного изготовления могла не сработать в водоеме.

Сдвинув шлем на затылок, я разложил перед собой приготовленные материалы и стал пересыпать порох из патронов в корпус фонарика. У меня руки приделаны как надо. Одному Богу ведомо, что в местности, где я затевал столько драк, мне с каждым днем становилось труднее нанять работников, так что и поневоле пришлось самому заниматься множеством дел. Лучше всего получалось плотничать, крыть крышу, красить стены дома и заборы. Хуже всего с ремонтом электропроводки и отопительных батарей. Было бы неверно утверждать, что я погрузился в работу с головой, но любое занятие требовало от меня предельного напряжения, подчеркиваю — любое, даже раскладывание пасьянса.

Я вывинтил из фонаря стекло и лампочку, вставил деревянную пробку подходящего диаметра и проделал в ней дырочку для запального шнура. Это была самая заковыристая часть гранаты, поскольку действие ее зависело от скорости, с какой будет гореть шнур.

Ромилей сидел поодаль, укоризненно покачивая головой. Я старался не обращать на него внимания, потом не выдержал и сказал:

— Чего нос повесил, приятель? Разве не видишь, я знаю, что делаю.

Это не разубедило моего спутника, и я мысленно послал его ко всем чертям.

С утра снова явилась Мталба. На ней были полупрозрачные фиолетовые шаровары и лоскут на носу, какие носят восточные женщины. Она любовно приложила мою руку к своей груди, словно мы окончательно объяснились прошедшей ночью. Под перестук ксилофона и мужской свист снова поплыла в танце, кокетливо покачиваясь: пышнотелая красавица объяснила придворным, что происходит, и Ромилей перевел:

— Женщина-Горемыка полюбила великого борца и ночью пришла к нему.

— Пришла к нему ночью, — хором повторили прислужницы.

— И принесла ему приданое, — дополнила Мталба и начала перечислять то, что принесла, включая двадцать голов скота с полным генеалогическим древом каждой коровы. — Приданое очень богатое, и лицо жениха засветилось краской радости…

— Краской радости, — вторили приближенные.

— У него на теле волосы, и он сильнее двух быков.

— Двух быков…

В другое время, может быть, я и ответил бы ей взаимностью, но знал: если посмотрю на себя в зеркало, то увижу глубокие морщины, изрезавшие лицо, и торчащие из ноздрей седые волосы. И заключил: «Она полюбила придуманного ею Хендерсона. Это факт».

Мысли о невозможности любви не мешали мне думать о гранате. Из чего лучше всего сделать запал? Я пробовал жечь нити фитиля, тонкую сухую веточку, шнурок от башмаков, даже полоски бумаги. Наиболее подходящим материалом оказался обувной шнурок.

Затылок ломило от волнения, но розовое видение вселило мне уверенность в себе. Тем более я не мог допустить, чтобы во мне сомневался Ромилей.

— Вот что, приятель, ты эти штуки брось! Можешь ты хоть раз в жизни поверить в удачу? Граната готова к бою.

— Да, господин.

— Я не из тех неумех, кто не способен сделать хорошую работу. Заруби это себе на носу.

— Да, господин.

— Вспоминаю одно стихотворение — о соловье, который пел, что человек не может вынести чересчур много реальности. А сколько нереальности может он вынести, спрашиваю я тебя. Улавливаешь?

— Улавливаю, господин.

— Каждый человек в глубине души знает, что должен внести в свою жизнь какой-то глубокий смысл. Улавливаешь?

— Да, господин.

— Жизнь может думать, что загнала меня в угол, что списала со счетов Юджина Хендерсона, еврея, такого-то года рождения, списала вместе с его дурацкими принципами. Но мы же люди. Я — человек, неповторимая личность, и много раз обводил жизнь вокруг пальца.

— О’кей, — сказал Ромилей и смиренно сложил руки.

Монолог утомил меня. Я держал гранату в руке, готовый выполнить обещание, данное Айтело и обеим тетушкам.

И тут я догадался, что ожидается какое-то важное событие. К моей хижине, хлопая в ладоши и затянув песню, начал стекаться народ. Мталба пришла в красном газовом халате, со свежей прической, с большими медными кольцами в ушах и медным же воротником на шее. Одни ее приближенные несли птиц на руках и плечах, другие вели коров. Животные были тощие, слабые, и люди целовали их. Стояла удушающая жара. Над головой нависло низкое небо без единого облачка.

«Вот и Айтело», — сказал я себе. Мне показалось, его высочество не разделяет всеобщего ликования. Брови у него были насуплены.

— Привет, принц! — По обычаю племени он приложил мою руку к своей груди, и сквозь белую блузу и зеленый шелковый шарф на поясе я почувствовал тепло его тела.

— Нам нужно организовать похоронную команду, — предложил я Ромилею. — Будем собирать дохлых лягушек… Ваше высочество, как ваши соплеменники относятся к дохлым лягушкам? Мертвые, они тоже запретные животные?

— Мистер Хендерсон, сэр. Вода — это… — Он не нашел подходящего слова, чтобы выразить истинную ценность этой жидкости.

— Понимаю, понимаю ваше положение. Но я хочу повторить то, что сказал вчера. Я полюбил ваш народ, принц, и должен доказать мою преданность вам. Иначе зачем я ехал из далеких земель?

Над головой кружились тучи мух, налетевших на скот. Надоедливые насекомые забирались даже под шлем. Голова отчаянно чесалась.

— Пора начинать! — сказал я и направился к водоему. За мной последовал Ромилей и еще несколько человек. Я пощупал карман шорт: австрийская зажигалка была на месте. В башмаке без шнурка идти было неудобно, и все-таки я шел, высоко подняв руку с гранатой, как держит руку с факелом статуя Свободы в нью-йоркской гавани.

Мы подошли к краю водоема, и я шагнул вниз, в водоросли. Всем остальным, в том числе Ромилею, приказал остаться наверху. В переломные моменты жизни человек должен полагаться только на себя. И я могу полагаться только на себя.

С гранатой в левой руке и зажигалкой с тоненьким фитильком — в правой я смотрел на воду. Там, в привычной среде, лениво плавали полусонные лягушки с глазами, похожими на спелый крыжовник, и рыскали толстоголовые головастики. А я, Хендерсон, стоял как высоченная сосна, чьи корни, переплетаясь, уходят глубоко в землю. Лягушачья колония не знала и не могла знать о моем дерзновенном замысле. И вдруг во всем моем организме началась химическая реакция страха. Мне знакомо это состояние, когда туманятся глаза, сохнет во рту, сводит шею. Я слышал оживленные разговоры сельчан, видел Мталбу, что стояла в своем красном газовом халате между ними и мной. Ну?