Вдовий пароход - Ирина Грекова

Замполит у Анфисы привык, обжился, отогрелся. Все предлагал: распишемся. Она не решалась, тревожил ее Вадим: как отнесется? Однако и не отказывала. Василий Сергеевич ее с ответом не торопил, но вел себя уверенно: свет чинил, новый кран поставил на кухне, начал даже работу подыскивать. И в квартире к нему постепенно привыкли: все-таки мужчина в доме…

А Вадим жил в лагере и тосковал. Зачем только его на два срока отправили? Ему и одного выше ушей… Лагерный быт он терпеть не мог — все эти линейки, барабаны, дурацкие эти походы, где все притворяются, что интересно, а ведь врут: скучно до смерти. С товарищами он не сходился, считая их глупыми, а то, что многие из них были куда развитее его, предпочитал не замечать. Часто один ходил по территории. Как ни странно, он думал о матери. Вспоминалось ему, как она еще в Доме ребенка сидела в саду среди ребят вся золотая на солнце, с венком из одуванчиков на голове. Как светились на солнце ее полные, стройные руки. В первый раз за свою жизнь он скучал по матери, хотелось ее увидеть.

Однажды завхоз ехал в город, взял его с собой. Вадим всю дорогу думал: то-то мать обрадуется! Заплачет, просияет, начнет целовать. Он мужчина, ему эти нежности ни к чему. Он просто потреплет ее по плечу. Шел домой с волнением. На лестнице встретилась ему Капа.

— Приехал, ну-ну. Радости!

По лицу Капы, веселому, с хитрецой, было видно, что-то случилось.

— А что такое?

— А ничего. Сам увидишь.

Вадим вошел в комнату и увидел: мать сидит за столом нарядная, а рядом с ней чужой человек, мужчина. Обедают. Мать вскочила:

— Вадик! Вот не ждала! Обрадовал! А у самой глаза бегают.

— Никаких Вадиков, — сказал Вадим.

— Ты совсем или погостить?

— Погостить.

Мужчина встал, и Вадим увидел его суровое пожилое лицо.

— Познакомься, Вадим. Это Василий Сергеевич, вместе воевали.

Вадим руки не подал, кивнул, буркнул невнятное.

— Садись кушать, — хлопотала Анфиса. — Подогреть тебе? Я мигом.

Вышла. Вадим сел, положив на стол кулаки. Василий Сергеевич тоже сел.

— Не желаю, — сказал Вадим.

— Чего не желаешь?

— Ничего. Сказал: не желаю — и не желаю.

Замполит пристально его разглядывал.

— Ну и фрукт же ты, Вадим.

— Какой есть.

Вадим нагло улыбался. Ему хотелось плакать.

— Что же, по-твоему, мать и права на жизнь не имеет?

— Не имеет.

— Фрукт, — повторил замполит.

Вадим улыбался. Вошла Анфиса.

— Кушай, сынок.

— Не хочу. Кушайте сами. — И к двери.

Анфиса за ним:

— Вадик, Вадик!

Замполит ее удержал:

— За кем гонишься, глупая баба?

— Сын он мне, — билась Анфиса.

В этот вечер они легли молча, а утром Василий Сергеевич сказал:

— Погостил — и довольно. Поеду к себе.

— Вася!

— Сказано: поеду. Не выйдет у нас с тобой жизни. Сразу видно. Не можешь ты своего стервеца обуздать. Или можешь?

Анфиса молчала.

— Не можешь, — сказал замполит. — Дело наше, значит, кончено. Точка.

В тот же день он уехал. Анфиса рыдала, его провожая, но понимала: так надо.

Вадим вернулся осенью загорелый, с чужим лицом.

Вот как бывает: растишь-растишь сына, а он чужой. По мере того как взрослел Вадим, все чаще они с матерью ссорились. У него одно слово: "Мне не надо".

— Вадим, я тебе брюки погладила, возьми.

— А мне не надо.

— Я же для тебя стараюсь, сил не жалею тебя обслужить.

— А мне не надо, чтобы ты для меня старалась.

— Тебе не надо, так и мне не надо. Ты так со мной, и я так.

Дня два не разговаривают. Вадим пропадает неизвестно где. Приходит только ночевать. Курит. Анфиса Максимовна взрывается:

— Молод ты еще курить. Сам заработай, тогда и кури.

— А, ты меня своим хлебом попрекаешь? Ладно же! Хватит! Не буду у тебя есть!

И не ест. День не ест, два не ест. На третий день Анфиса Максимовна ползет к нему с повинной:

— Прости меня, Вадик. Виновата. И кури, пожалуйста, только не вредничай.

Буркнет что-то, сядет за стол, ест будто бы равнодушно, а видно, какой голодный. Наестся — и вон из дому:

— Ну, я пошел.

А куда — спросить не смей. То придет ночевать, а то нет. Анфиса Максимовна ходит босая к парадной двери, каждый шаг на лестнице слушает: нет, не он. Не выспится, встанет разбитая, а ей на работу. Вечером вернется Вадим — и сразу дерзить. После какой-нибудь очень уж обидной дерзости трясутся у нее руки и начинает она, что называется, психовать. Не жалко ей ничего, кидает вещи. Раз целую стопку десертных тарелок на пол бросила. Испугался Вадим, но оправился, усмехнулся презрительно и пошел по осколкам.

Иногда Анфиса Максимовна говорит Вадиму:

— Ну, давай с тобой жить по-человечески, по-хорошему.

— А я что? Я ничего, — отвечает Вадим. — Я по-человечески живу.

Анфиса жалуется Ольге Ивановне (опять между ними дружба):

— Презирает он меня, ох презирает!

— За что же ему вас презирать?

— А за это самое, за Василия.

— Мерзость это и гадость — его презрение, — говорит Ольга Ивановна и поджимает губы.

Наверно, чувствует, что и ее саму Вадим презирает. Ольга Ивановна Вадима теперь разлюбила. Даже Ада-стрекотуха стала его побаиваться: больно жесток.

А ей, Анфисе, сын всегда сын.

…Нет, я не разлюбила Вадима, чем-то он мне был дорог все-таки. Слишком много я в него вложила, чтобы так, без борьбы его уступить.

А вина была моя. После того как он начал ходить к Аде Ефимовне, я на некоторое время из дурацкого своего самолюбия оставила его в покое. Не хочет — не надо. Тут-то я его и упустила. Потом спохватилась, но поздно. Ушел человек, Так и не удалось мне к нему пробиться.

Иногда я его приглашала к себе. Он отказывался, говорил: «Некогда». Если я очень уж настаивала, заходил, садился на краешек кровати и говорил: "Ну?" Значило это: начинайте, так и быть, свои фокусы.

Пыталась я с ним говорить о школе, о жизни, о книгах… На все он усмехался презрительно, отчужденно. Новое словечко у него появилось: «пирамидон». Так назывались у него высокие слова, нежные чувства, понятия «совесть», «долг», «доброта»… Скажешь ему что-нибудь, а он прищурится и этак врастяжечку, отчетливо: "Пи-ра-ми-дон".