Бес искусства. Невероятная история одного арт-проекта - Андрей Степанов

Однако виноватик не сдавался.

– Все, что ты говоришь, – это миф о мифе, обращенный к мифу! – объявил он. – Когда ты раскрываешь рот, сознательный пролетариат затыкает уши.

– Сам ты миф! – огрызнулся Пятаков. – И морда у тебя, как у Анубиса!

– За Анубиса ответишь!

Ораторы спрыгнули с трибуны и, растопырив локти, стали наступать друг на друга, как бойцовые петухи. Собрание снова накрыла волна шума и свиста.

– Тише! Тише! Послушайте! – послышался внезапно чей-то призыв.

Спорщики смолкли и оглянулись. На барабан сверлильного станка лез Беда Отмух. Он выпрямился и посмотрел на собравшихся сверкающими глазами.

– Вот что я скажу, ребятки! – громко объявил он. – Слушал я вас тут целый час и ни хрена не понял. Точнее, так: понял только то, что вы можете спорить еще сутки. Скажет мне кто-нибудь из вас ясно и четко, чего он хочет?

– Не надо! – резко выкрикнул Пятаков.

– Не является задачей текущего момента! – поддержал его Лапин.

– Как это не является? – удивился Беда. – А ну, ребята, не слушай их! Говори смело! Чего вы хотите?

Со всех сторон понеслись выкрики:

– Чтобы на стипендию можно было жить!

– Чтобы в Альпах ледники не таяли!

– Чтобы всех миллиардеров пересажали!

– Чтобы меньше работать и больше получать!

– Мы против театра марионеток! Демократия должна быть неуправляемой!

– Мы против фьючерсов и хедж-фондов!

– Мы за учредительное собрание!

– Право на аборты форева!

– Мы за арт-рефлексию!

– Только пропаганда действием!

– Только саботаж!

– Только активизм!

– Агитация здесь и сейчас!

– Выход один – мочить!

– Тише! Тише! Тише! – выкрикивал Беда. – Послушайте меня! Я не революционер. Я вообще не знаю, кто я такой. Нахожусь в процессе поиска. Но в любом случае я хочу заниматься делом, а не болтовней. И к вам я пришел как художник к художникам, чтобы призвать вас к борьбе с общим врагом. Мы должны уничтожить худшее из зол, какое только есть в современном искусстве! Хотите вы взяться за дело или будете и дальше болтать?

– Хотим! Не хотим! Хотим! – понеслось со всех сторон. Хотящих было больше.

– Тогда слушайте. Вы же арт-группа, да? Значит, должны знать: есть такой куратор – Кондрат Синькин.

Собравшиеся притихли. Имя было известное, медийное и нелюбимое очень многими.

– Так вот: Синькин решил захватить в свои руки целую область на Урале. Выкачать из бюджета крупную сумму денег и скрыться.

– Ну, гад! – выдохнул кто-то из собравшихся.

– Сорвем его планы! Отправимся туда и устроим флэш-моб против экспансии буржуазного искусства!

– Правильно, товарищ! – мигом влез на станок Лапин. – Никакой поддержки Кондрату Синькину! Разъяснение полной лживости всех его обещаний, особенно относительно отказа от взглядов вкось!

– Опять порожняк! – одним прыжком взмыл на станок с другой стороны Пятаков. – Пацаны! Предлагаю заочно приговорить Синькина к высшей мере художественной защиты!

– Правильно!

– Утопить!

– На части разорвать!

– Переработать в белую краску и покрасить белую стену!

– Да разве так можно? Одумайтесь! – услышал вдруг Валя свой собственный голос. – Нельзя судить ближнего!

Взоры революционеров обратились в тот угол, где он стоял. Пикус съежился, но почему-то сделал шаг вперед.

– А это кто?! – чуть не хором спросили оба вождя.

– Деточки, не ссорьтесь! – попыталась вмешаться добрая тетенька с вязаньем. – Наберитесь терпения! Вот дождемся победы революции, пристроим вас всех куда надо, а потом и новая жи…

Но ей не дали договорить.

– Узнал я его! – крикнул вдруг седобородый правнук Льва Толстого. Собрание разом повернулось у нему. – Валька это! Валька Пикус, артист! Он у Синькина в театре горшки бил. А этот, который с призывами, – провокатор. Он тоже там подъедался, в ХУШО. Мух заклинал!

Молодые люди в силу возраста не могли помнить антрепризы девяностых годов, но ветерану поверили сразу.

– Товарищи, будьте бдительны! – самым суровым тоном предупредил Лапин. – К нам просочился правый постмодернизм!

– Держи провокаторов! – взвизгнул кто-то невидимый.

– Хватай! Гниды! – понеслось со всех сторон.

Несколько человек крепко взяли Валю под руки.

– Пустите! – попытался вырваться Пикус. – Какой я постмодернизм? Я свет узрел! Послушайте!

Но перформарксисты слушать не желали. Валю скрутили моментально, а Беда еще минуты полторы очень достойно бился с дельцами, однако в конце концов оказался повержен.

– Пролезли, гады! – раздавались голоса. – Что делать будем? Сразу к стенке?

– Нет! – решил за всех Лапин. – Сначала судить. Товарищи, давайте выберем революционный трибунал. Предлагаю три кандидатуры: меня, Пятакова и Сергея Иваныча.

Он показал на седобородого.

– Кто против? Воздержался? Принято единогласно!

Валя почувствовал прилив сил.

– Поругание темными есть похвала! – выкрикнул он тонким голосом. – Вы же темны дважды: и потому, что служите злу, и потому, что делаете это по своему невежеству. Умоляю вас: пока не поздно – опомнитесь!

– Да не слушайте вы его! – кричал Беда, извиваясь в руках сознательного пролетариата. – Больной он! Просветленный! Малахольный! Пустите, гады!

Каштановый и белокурый переглянулись в нерешительности.

– Сань, а может, правда отпустить? – тихо спросил Лапин своего недруга. – Ну их на фиг, а?

Пятаков раскрыл было рот, чтобы ответить, но тут на лестнице раздался совершенно дикий, разбойничий, какой-то волжский посвист, от которого у Вали кровь застыла в жилах.

– Менты идут! – ахнул кто-то в толпе.

Ему ответил грозный нечленораздельный рык.

– Это не менты! – крикнул белокурый. – Это не́гляди!

– Не́гляди идут, не́гляди идут! – пронеслось по территории искусства.

Ужас сковал лица коммунистов. Все, включая членов революционного трибунала, застыли, забыв о подсудимых. Беда схватил Валю за руку и потащил в темный угол, где по-прежнему вязала носки тетенька из молодежного сектора.

– Кто это там? – дрожащим шепотом спросил ее Валя.

– Группа «Непродажное искусство», она же «Бей не глядя», – так же тихо ответила тетенька. – Они тут по пятницам собираются в подполье, под лестницей. Да вы не бойтесь. Покричат и уйдут. У нас каждую неделю так. Молодежь, что вы хотите…