Гость. Туда и обратно - Александр Генис

Если так трудно найти и признать Европу на глобусе, то ничуть не проще обнаружить тех, кто ее населяет.

– Ты – европеец или француз? – спросил я в лоб, пользуясь старой дружбой, парижского профессора.

– Какое там, – махнул он рукой, – правильный вопрос: считаем ли мы, парижане, остальных земляков французами?

– У тебя получается, что европейцы – вымышленное понятие, придуманное современными политиками для того, чтобы наконец перестали между собой драться жители хотя бы этого континента. Но кто же, если не европейцы, населял Европу раньше?

– Сперва – эллины. Потом – подданные Римской империи. Затем – жители одного на всех христианского мира. И только после того, как все это окончательно развалилось в мировых войнах, мы наконец стали Евросоюзом.

– Вряд ли это – страна, но уж точно не нация.

– Европейский народ, как советский и американский, – продукт не исторической эволюции, а политической воли. Европейцы – скорее проект, чем реальность: он развернут в будущее.

Нам ждать было некогда, поэтому в России европейцы появились задолго до того, как их произвел на свет Евросоюз. Собственно, здесь они были всегда – с варягов.

Когда Казанова добрался до Российской империи, он ее не заметил: все одевались по одной моде, говорили на знакомых языках и за ломберным столом играли по тем же правилам.

В России европейцами были и западники, которые редко бывали в Европе, и славянофилы, которые ее всю объездили. Великий спор между ними шел лишь о том, какую из романтических концепций Европы применить к трактовке родной истории.

Куда решительней отрезала Россию от Европы уродливая евразийская теория. Загипнотизированная картой, она создала умозрительное географическое пространство и заселила его химерами. Я не только не знаю ни одного евразийца, но и представить себе такого не могу.

Пушкин – евразийский поэт? Конечно, нет, он – поэт Европы, хотя его туда и не пускали.

– В «Каменном госте», – сказал мне в ответ на это поэт Лев Лосев, – Пушкину ничего не стоило перенять испанскую точку зрения. «А далеко на севере – в Париже», – писал поэт, сидя не в Мадриде, а в Болдино. Может быть, как раз оттого, что в Европу Пушкина не пускали, его переимчивый гений ощущал себя там своим.

Пушкин и в самом деле – утрированная Европа. Как и его любимый Петербург, где, наверное, больше колонн, чем в любой другой европейской столице. В сущности, именно державное насилие и вечно запертые границы создали специфически отечественный феномен. Это – разросшаяся до национального комплекса ностальгия по Европе. Жажда быть с ней и страх остаться без нее создали русскую Европу, которая жила в поэтическом воображении и замещала ту, которую у нас все равно никто не видел.

Так, вглядываясь в свою юность, Бродский писал: «Мы-то и были настоящими, а может быть, и единственными западными людьми». Их Европа требовала грез, любви и знаний. Ее существование было зыбким, но и бесспорным, как у вещего сновидения, которое сбылось, когда тот же Бродский нашел свою Европу в Европе.

– Слово «Запад» для меня значило идеальный город у зимнего моря, – писал Бродский. – Шелушащаяся штукатурка, обнажающая кирпично-красную плоть, замазка, херувимы с закатившимися запыленными зрачками.

Ставшая последним домом поэта, Венеция всегда говорила с ним на особом европейском языке. Подозреваю, что у каждого он свой. Для одних Европа рифмуется с Феллини, для других – с Ла Скалой, для третьих – с фуа-гра.

Со мной Европа говорит языком архитектуры. Возможно, потому, что я вырос в одном из ее старинных городов и еще в детстве научился его читать.

В такой город входишь, будто в сонет. Бесконечно разнообразие поэтических приемов, но правила ясны, стили универсальны и вывод неизбежен, как кафедральный собор на центральной площади. При этом лучшая архитектура Европы настолько слилась с природой континента, что, в сущности, стала ею, избежав эклектики. Изделия разных эпох, стилей, мастеров и режимов соединяются без швов. Архитектура безразлична к идеологии, но требовательна к красоте: она выносит все, кроме мезальянса.

Поскольку единица архитектуры – вид на целое и настоящее, она – то единственное, что нельзя вывезти за пределы Европы, не превратив по пути в Диснейленд. Как нерукотворные ценности, вроде северного сияния, европейская архитектура не подлежит транспортировке. Она требует паломничества и легко добивается его.

– Архитектура, – говорит лучший зодчий нашего века Фрэнк Гери, оправдывая свое ремесло в глазах вечности, – важнее всего остального, именно ради нее мы посещаем чужие города и страны.

Из-за этого архитектура – самое массовое из всех искусств. И самое долговечное. Она живет так долго, что, может быть, и не умирает вовсе, умея, как ящерица – хвост, восстанавливать утраченное – но только прекрасное. Так политический смерч, прокатившийся по освободившейся от социалистической эстетики Европе, волшебным образом изменил ее облик. Уродливое, вроде Берлинской стены, исчезло; красивое, вроде Дрездена, воскресло.

Я знаю эту Европу, потому что она если и не была, то стала моей. И на вопрос, где все-таки начинается Европа, у меня есть один ответ – во мне.

Дело в том, что я верю, более того – исповедую простую истину: Европой может стать каждый, кто захочет. Она как язык, который принадлежит всякому, кто его выучит. И раз овладев Европой, вы уже, слава богу, никогда от нее не избавитесь – что бы ни думали дураки и власти.