Вулканы, любовь и прочие бедствия - Сигридур Хагалин Бьёрнсдоттир

—Купи себе что-нибудь красивое, ты же заслужила.— Муж держит меня за плечи и зарывается носом в мои волосы.— Платье, жакет, красивую кофточку — тебе не помешает.

Он рад и доволен быть со мной, только вдвоем в центре города, впервые за долгие месяцы.

—Мы слишком много работаем,— говорит он.— Лишь по ночам друг друга и видим. А брак надо поддерживать, нельзя его запускать, иначе он развалится, это совместное предприятие, им управлять надо как пароходной компанией.— Мне чудятся в его голосе нотки обвинения, хотя он работает ничуть не меньше моего. Ему кажется, будто я отдаляюсь, ведь и впрямь иногда так задумываюсь, что не слышу, о чем он говорит; иногда даже выпадаю на целый вечер: он что-то вещает, а я киваю, соглашаюсь со всем, но не слышу ни слова из сказанного.

—Ты вообще тут?— спрашивает он порой.— Куда ты пропала?

Я вздрагиваю и отвечаю:

—Ах, я так устала.

Но он прав, я бываю очень далеко: в отцовских объятиях — читаю о геологических слоях; в самолете Bombardier — наблюдаю, как в эруптивной колонне набухают и лопаются тучи; в недрах земли, в темноте, думаю о вязкости, параллельных осях и давлении. Эта способность отдаляться была у меня всегда. Но после смерти Гудрун Ольги она усилилась, словно рухнула преграда, и мое внимание утекло прочь, моим мыслям стало тесно на старых местах.

Но сейчас лето, светит солнце, и наш маленький центр города красив: всё в цветах, кипит жизнь. И я здесь: внимательная, любящая; нам удалось пообедать и выпить белого вина в кафе, укрывшись от северного ветра; мы идем по Банкастрайти и улице Скоулавёрдюстиг, взявшись за руки, словно мы на двадцать лет моложе и сообразно этому влюблены, алкоголь бурлит у нас в крови. Мне ничего не хочется, у меня все есть, но я уступаю и захожу в один магазин, ведь порой бывает так весело позволить себе небольшой соблазн, примерить что-нибудь слишком дорогое и смелое, посмотреть на себя в зеркало и почувствовать, что ты можешь быть какой-нибудь совсем другой женщиной — незнакомой, изысканной,— ощутить в мозгу прилив дофамина и эйфорию, когда протягиваешь банковскую карточку и расплачиваешься.

Он прав: я была слишком заторможенной и рассеянной, не следила за собой. Кончики волос седые, ногти обгрызены, одежда свисает, заношенная и мятая; а ведь женщине надо прилагать усилия, чтобы прилично выглядеть, само собой это не получится — не выйдет теперь.

Я с радостью примериваю одежду в магазине: платья, юбки, блузки, полупрозрачную органзу, шуршащий креп, шелк, муслин, поплин; меня пленяют названия тканей, у каждой материи своя текстура, вес и свойства, совсем как у горных пород и камней, к которым я прикасаюсь на работе. Женщина в зеркале поворачивается и довольно улыбается мне, на ней красное летнее платье,— оно несколько дороговато, чересчур смелое, но хорошо подходит к темным волосам, красиво облегает талию и живот, не делает грудь слишком большой. Я озираюсь в поисках мужа, чтобы продемонстрировать ему платье, но его нигде нет; наконец замечаю его в окне: он стоит на тротуаре перед магазином и разговаривает с невысокой женщиной в сером пальто. Вижу ее только со спины. Но она хватает его за руку, говорит энергично, то и дело склоняя голову. Он растерянно улыбается, кивает и на прощание пожимает ей руку.

—Кто это был?— спрашиваю я, когда он возвращается в магазин.

—Да так, по работе,— отвечает муж и обнимает меня.— Платье шикарное!

—Подзащитная?

Он опускает взгляд:

—Ах, она с таким трудом сюда добралась; одна с сыном, ей надо было чуть помочь со статусом беженца, ничего особенного. Ты будешь покупать это платье? Или это, вот оно красивое,— он указывает на светло-серое аккуратное платье-рубаху на вешалке в примерочной.

Мой милый муж! Доброта когда-нибудь его погубит, она на каждом шагу создает ему сложности. Он пытается сосредоточиться только на налоговом законодательстве, сопровождать состоятельных клиентов по лабиринту налогообложения (ведь в Исландии быть богачом непросто), отстаивать интересы предприятий, распоряжаться прибыльными наследствами. Но стоит на его пути попасться маленькому человеку, жестокой судьбе, несправедливости, нарушению прав, как он уже очертя голову погружается в юридические дебри, чтобы протянуть руку помощи и устранить несправедливость. Беженцы, маргиналы, жертвы сексуального насилия и системы — его секретарю приходится постоянно отмахиваться от бесплатных дел, не сулящих ничего, кроме рыдающего клиента в приемной, срочных телефонных разговоров среди ночи и ни кроны в кассу: ведь с ними прибыльную юридическую практику не устроишь и припеваючи не заживешь.

Я смотрю на платья:

—Знаешь, не буду их брать, они слишком дорогие. Да и хватает мне платьев.

—Тебе всегда всего хватает. Но мы можем позволить себе покупать вещи не только когда чего-то нет.

Я целую его в щеку, беру за подбородок и заглядываю в глаза.

—Ты добрый, ты сам знаешь?

Он ежится и качает головой, а я вхожу в примерочную и переодеваюсь в свою старую одежду, оставляя оба платья на вешалках.

—Пойдем,— говорю ему.— Выпьем кофе.

Через два дня я возвращаюсь с работы и нахожу на кухонном столе пакет — бумажный, с логотипом того магазина на Скоулавёрдюстиг. В пакете вещь, завернутая в шуршащую черную оберточную бумагу. «Анне от поклонника»,— написано на карточке красивым ровным почерком Кристинна. Я разрываю обертку, ожидая обнаружить красное платье, но нахожу платье-рубашку, то светло-серое, более строгое.

Примериваю его перед зеркалом: оно великолепно сидит на мне, подходит женщине моего возраста и социального положения. Действительно, я очень довольна!